– Это опасно, – произнес он, не спуская упрямого взгляда с Вальдраку. – Не будь это опасно, почему только нам, ничейным детям, выпадает такая доля? Четыре беды стряслись за последние три недели. Четыре! Один помер, а трое получили тяжкие увечья. Имрик… – Его голос слегка дрогнул. – Имрик никогда не сможет больше ходить по-настоящему.
Он вытянул одну руку вперед, ладонью вверх, но от этого не стал похож на нищего попрошайку, скорее он рассчитывал на удачную сделку или справедливый уговор.
– Я не отлыниваю, – сказал он. – Я охотно учусь ремеслу, и у меня получается. Я могу стать кузнецом, стоит только спросить об этом у мастера кузнечных дел. Но использовать нас так, будто мы ничего не стоим, будто все равно, что в месяц погибает несколько детей… это… это несправедливо, да, и это тоже… это тоже пустая трата сил. Мы достойны лучшего!
Но, коли он думал, что с Вальдраку можно вступить в уговор, он ошибался.
Вальдраку медленно поднялся. Осторожным движением стряхнул он несколько хлебных крошек, оставшихся от завтрака, с рукава своей бархатной куртки. Взглянув на протянутую руку мальчика, он с молниеносной быстротой, так быстро, что глазу почти не уследить, заставил свою цепь просвистеть в воздухе и ударил ладонь мальчугана.
– Я не заключаю сделок с рабами! Мальчик закричал от боли. Он посмотрел на свою руку, где из тонкой вспухшей полоски пробилась тонкая струйка крови. Потом, снова приподняв голову, поглядел на Вальдраку, и на какой-то краткий миг я испугалась, что он попытается его ударить, испугалась не того, что он причинит Вальдраку зло, а того, что станет с ним делать Вальдраку.
Но мальчуган овладел собой. Его глаза сверкали гневом и ненавистью, но он не пытался нанести ответный удар.
– Никакой я не раб! – процедил он и повернулся на пятках, чтоб уйти.
Но даже этого ему не позволили. Сандор преградил ему путь к двери.
– Не спеши, раб! – произнес Вальдраку. – Есть еще кое-что, чему мы вынуждены научить тебя. Покорности! Почитанию Пробуждающей Совесть!
Тут мальчик впервые заметил меня. Его темные глаза быстро оглядели меня и остановились на серебряных пуговицах корсажа. Мне захотелось, чтобы платье было не таким нарядным.
– Слышал о тебе! – сказал он. – Слышал о твоих ведьминых глазах! Но я не боюсь тебя. Мне нечего стыдиться!
Вальдраку улыбнулся медленно и злобно.
– Увидим! – сказал он. – Увидим!
Он был силен с виду, этот мальчик, уже широкоплечий, с могучими руками. Видно было, что через несколько лет он станет рослым мужчиной. И по-человечески он был также силен – сердцем и душой. Но это ему не могло помочь. Никакого оружия против меня у него не было.
Я поймала его взгляд и принудила его встретить мой. И начался поток картин, поток видений.
Повозка мелкого торговца громыхала по проселочной дороге. Ее тянули два мула. За повозкой тащились два босоногих мальчугана. Один, тот, что из кузницы, – сильный и здоровый, другой – поменьше, тщедушный и слабый. Им приходилось порой бежать рысью, чтобы не отстать от повозки.
Тщедушный то и дело всхлипывал. Слезы струились по его щекам.
– Прекрати-ка, Имрик! – сказал старший. – Не так уж все и худо!
Тщедушный заплакал еще горше.
– Нет, но… только у меня сильно болит нога. Тано, ты не можешь… не можешь… Всего-то ведь и надо – попросить прощения!..
– Нет!
Тано был зол и непреклонен.
– Да, но, Тано… если ты… всего-то и надо – попросить прощения. Тогда он наверняка дозволит нам сесть в повозку.
– Нет. Я ведь сказал! Не стану я этого шкурника просить прощения, у этого поганца!
Некоторое время они трусили рысью.
– Тано…
– Что теперь?
– Тано… я истекаю кровью. – Старший остановился:
– Давай-ка погляжу!
Тщедушный показал ему свою рану. Он порезался чем-то, возможно острым камнем, и вся пятка была в крови.
Тано выругался. Хотя он не был еще взрослым, кое-какие крепкие сочные ругательства он знал.
– Ладно, – сердито сказал он. – Я попрошу прощения.
Опустив ногу Имрика, он выпрямился.