Кейт поняла: сказанное графиней близко к тому, что думает и она сама, хотя она надеялась и молилась о том, чтобы ее отец оказался невиновным, и обязательно нашла бы доказательства этому. Но искать их теперь было негде.
Кейт не могла вечно оставаться в своей комнате. Когда слезы высохли, она чувствовала только гнев, а за ним пришло негодование. Почему она должна прятаться, если не сделала ничего дурного? Ей нечего стыдиться. Поэтому она надела то же черное платье, которое носила в память о королеве Анне, вымыла лицо, причесалась, надела черную вуаль и, собрав всю свою смелость, вышла к ужину в галерею, ведущую в гостиную.
В помещении было множество людей — в сапогах со шпорами и плащах. Все они, прежде верные сторонники короля Ричарда, пришли, как узнала Кейт впоследствии, чтобы продемонстрировать свое единство в преданности Тюдору — она никак не могла заставить себя думать о нем как о короле Генрихе. Уильям приказал пажу принести всем выпивку. Когда он увидел Кейт, его лицо буквально перекосилось от ярости.
— Это еще что за новости? С какой стати ты так вырядилась? — со злостью проговорил он.
Гнев вспыхнул в ней. Скорбь ее была слишком сильна, чтобы выбирать слова.
— Я надела траур по своему отцу, покойному королю, — отважно заявила Кейт.
Мужчины смущенно смотрели на нее, и в глазах их она видела страх: они бы явно предпочли держаться от дочери короля Ричарда подальше.
— Не хватало еще носить траур по тирану, — бушевал Уильям. — Иди в свою комнату, женщина, надень что-нибудь нарядное и возвращайся, чтобы выпить со мной и этими джентльменами за здоровье нового короля.
— Мой отец не был тираном! — парировала она. — А если даже и был, то вы не отказывались служить этому тирану и принимать от него щедрые дары.
В два прыжка Уильям пересек комнату и, прежде чем она успела поднять руку, чтобы защититься, отвесил жене пощечину.
— Ты никак с ума сошла! — прорычал он. — Ты что, хочешь меня погубить?
— Ваш муж верно говорит, — вставил пожилой джентльмен, стоявший у камина. — Король Генрих числит свое правление начиная со дня перед Босвортом, а потому все, кто сражался на стороне Ричарда, считаются изменниками. Некоторых уже наказали. Другие бежали, и кто кинет в них камень? Я слышал, что когда милорда Линкольна поймают, его тоже призовут к ответу.
При этих словах сердце Кейт упало. Значит, Джон сражался за ее отца при Босворте. Он был предан ему до конца, в отличие от этого трусливого олуха — ее мужа. Но где Джон теперь? Если его ищут, значит, он где-то скрывается. Помогают ли ему прятаться какие-нибудь добрые люди, или он уже бежал во Францию? Она вознесла Господу безмолвную молитву, чтобы ее возлюбленный остался жив и здоров. Даст Бог, скоро о нем поступят хорошие новости!
— Даже у этого нового короля должно быть сердце, — храбро заявила Кейт, чувствуя, как горит ее щека. — Даже он, наверное, не откажет дочери в праве оплакать отца. И если бы вдруг Тюдор появился здесь сейчас, я бы сказала ему это прямо в лицо.
— Я тебя и на милю к нему не подпущу, — поклялся Уильям. — Неужели ты думаешь, что он будет разговаривать с внебрачным отродьем своего врага? — Грубые, безжалостные слова больно жалили Кейт, но она не собиралась показывать это мужу.
— Я ухожу, милорд, но возвращаться не собираюсь, — сказала она. — Поскольку вас оскорбляет мой вид в трауре, я буду находиться у себя в комнате. Доброго вечера, господа. — И вышла из гостиной.
Когда Кейт вернулась к себе, силы оставили ее, и все ее чувства — скорбь, боль и гнев — вылились в душераздирающий плач. На сей раз она справилась с этим сама, выплакавшись в подушку, и никто ее не утешал. Только позднее, в обычный час, появилась Мэтти, которая нашла госпожу спящей без сил и подивилась тому, какая страшная гримаса неизбывной боли застыла на ее молодом прекрасном лице.
Катерина
Август 1561 года, лондонский Тауэр
Громадная устрашающая твердыня лондонского Тауэра появляется впереди, а в моем чреве шевелится младенец. Вероятно, он чувствует мой ужас. Несчастный, ничего не подозревающий ягненочек — он и не представляет себе, какое беспокойство я ощущаю. Что бедняжка сделал такого, чтобы заслужить заключение? Ничего! Он абсолютно невинен.
Я неловко ерзаю на сиденье. Лодка, которая перевезла меня в Сити, гладко скользит по черной воде, но я не могу долго сидеть без движения — мешает живот. Ввиду моего положения меня посадили на подушки, но ни одного доброго слова от своих конвоиров я не услышала. Я оскорбила ее величество, а потому более не заслуживаю нормального, уважительного, человеческого отношения. Так обстояли дела с того момента, как лорд Роберт Дадли донес о моем преступлении королеве.