Потрясенная, Кейт села на кровати и попыталась спокойно все обдумать. Она жалела, что не распахнула дверь и не увидела стоявшего по ту сторону человека. Уж очень она испугалась в тот момент. А хорошо бы взглянуть в лицо незваному гостю. Но теперь, кто бы он ни был, эта возможность была упущена.
Был ли это тот же самый человек, чье черное платье она видела в саду? Что ему было нужно от нее? Хотел ли он обыскать комнату или напугать ее хозяйку? Кейт снова стало не по себе.
Неужели кто-то следил за ней, пока она говорила с Пьетро сегодня? Нет, рядом абсолютно точно никого не было, и подслушать их разговор никто не мог, хотя… Да, сама она действительно не видела поблизости ни одной живой души, но теперь вспомнила, что Пьетро все время оглядывался. Может быть, он заметил кого-то и спешно придумал какой-то предлог, чтобы побыстрее ретироваться?
Ну ладно, если бы тот человек, который шуровал в дверной скважине, проник в комнату, когда Кейт отсутствовала, то что бы он нашел здесь такого, что могло бы изобличить ее… или пролить свет на тайну исчезновения принцев? Абсолютно ничего! Хотя постойте, она ведь хранила тут свои бумаги! Она подбежала к столу и подняла крышку ларца. Слава богу, бумаги лежали на своем месте, никто их не трогал. Кейт стояла, тяжело дыша, — у нее словно гора свалилась с плеч.
Но тот, кто пытался отпереть дверь, вернется — это ясно как божий день. Значит, ей нужно найти для этих бумаг какое-то безопасное место. Они никогда не должны попасть в чужие руки. Кейт посмотрела на дорожный сундук. В нем имелось потайное отделение, но оно легко открывалось — это мог сделать даже ребенок, а уж королевские шпионы и подавно. К тому же они будут искать тщательно. Нет, спрятать бумаги невозможно. Значит, ей придется носить их с собой.
Кейт немедля принялась за работу: сшила два белых платка, чтобы получилась небольшая сумочка, а сверху продела длинную ленточку. Она привязала ленточку себе на пояс под платье, предварительно сунув внутрь бумаги. То, что живот у нее вырос за один день, не имело значения: они с Уильямом так или иначе должны были вскоре уехать.
«Никто ничего и не заподозрит», — подумала Кейт, разглядывая себя в зеркале. Тяжелые складки юбки полностью скрывали небольшую выпуклость.
Теперь ее бумаги были в безопасности. И пусть прихвостни Тюдора сколько угодно обыскивают эту комнату.
Катерина
24 сентября 1561 года, лондонский Тауэр
Роды у меня начались сегодня утром, когда я лежала в постели. Повивальная бабка, плотного сложения деловая женщина, заранее объяснила мне, какие боли я буду испытывать. Я и раньше слышала о муках деторождения, но поначалу решила, что все эти разговоры были явным преувеличением, потому что боли оказались вполне терпимыми. Но по мере приближения к полудню они становились все сильнее и сильнее, и тогда повивальная бабка сказала, что я должна лечь и тужиться, когда мне это будет нужно, упираясь ногами в плотную полосу материи, которую она привязала к столбикам в ногах кровати. Потом она отправила Онор за голландским полотном, горячей водой, хлебом, сыром и вином и сама приготовила батистовые пеленки и бинты, крохотную распашонку и шапочку, расшитые мной еще раньше, курточку из тафты с атласными рукавчиками, маленький слюнявчик, носочки и вязаные рукавички. Старая дубовая колыбелька, которую доставил сэр Эдвард, стояла рядом с моей кроватью, устланная простынями и маленьким стеганым расшитым одеялом. Потом повивальная бабка закрыла окно, задернула занавески и повесила простыню на выцветший гобелен.
— Что вы делаете? — спросила я. — Здесь и без того душно — мне нужно немного воздуха.
— Воздух Сити тлетворен, он вреден для вашего ребеночка, — ответила она, — и к тому же малыша могут испугать фигуры на гобелене. Осторожность не помешает!
Я задыхаюсь и потею, роды длятся, как мне кажется, уже долгие часы, а боли все усиливаются, и мне приходится признать, что большинство слухов не были ложью. Я изо всех сил стараюсь не закричать. Но потом что-то меняется, я чувствую какое-то всеподавляющее желание поднатужиться, и когда делаю это, боль стихает.
— Еще немного! — говорит повивальная бабка, заглядывая мне между раздвинутых ног. — Головка уже появилась. — И вот появляется он — мой сын. У Англии есть наконец наследник мужского пола и протестантского вероисповедания.
Малыш, слава богу, здоровенький. Я не могу на него наглядеться. Когда он присасывается к моей груди и моргает, глядя на меня своими молочно-голубыми глазками, я совершенно таю, мое сердце замирает от счастья. Это так странно, потому что я никогда не думала, что смогу кого-то полюбить сильнее, чем Неда. Но все же это совершенно другое чувство, и теперь я понимаю, что имеют в виду женщины, когда говорят, что готовы жизнь отдать за своего ребенка. Это такая самоотверженная любовь, которая будет защищать до конца, любовь до полного самозабвения к крохотному существу, которое во всем полностью зависит от тебя. Я сижу на кровати, держа сына на руках, и даю себе клятву, что он никогда не претерпит обиды от родителей. Уж я об этом позабочусь. И я говорю ему: