Но Елизавета скроена из другого материала. Она будет и дальше упорствовать, тихая и целомудренная, в своем скромном черно-белом протестантском одеянии, которое носит, потому что знает, насколько это неприятно королеве Марии. Длинные рыжие волосы ниспадают на спину в знак ее девственной юности (еще один способ показать себя в более выгодном свете, чем стареющая королева), глаза над крючковатым носом неодобрительно взирают на украшенное драгоценными камнями распятие, которое я с недавних пор стала носить на груди. Она бросает на меня язвительные, испепеляющие взгляды, вновь и вновь клеймя как лицемерку.
Ее неприязнь ко мне очевидна, и, конечно, дело тут не в одной только религии. Когда мы встречаемся, Елизавета с удовольствием сообщает мне, что кожа у меня слишком бледная, волосы слишком тонкие и светлые, а фигура — худая и костлявая. При этом она наматывает на палец локон своих роскошных волос, или поглаживает свою румяную щеку, или обхватывает ладонями свою безупречную талию. Ей невыносима мысль о том, что кто-то может быть привлекательнее для мужчин, чем она сама.
Я подозреваю, что в основе ее антипатии ко мне лежит страх. Елизавета прекрасно знает, что я следующая после нее в очереди на престол, а потому, какие бы советы я от нее ни слышала — а Елизавета неизменно дает понять, что, по ее мнению, мне они все равно не пойдут на пользу, — я остаюсь ее соперницей.
Я понимаю, что должна быть крайне осторожна с этой женщиной: она достойная дочь своего отца.
Джейн Дормер, которая вместе со мной прислуживает во внутренних покоях, одна из любимых фрейлин и ближайших подруг ее величества. Она молодая и красивая, очень благочестивая и при этом чрезвычайно ученая дама. Когда в один прекрасный день сама королева присылает ее за мной, я начинаю догадываться, что́ именно сейчас произойдет.
Госпожа Дормер просит меня проследовать за ней в молельню ее величества, небольшую комнату, богато украшенную синими и золотыми коврами. На алтаре стоят сверкающее драгоценными камнями Распятие и раскрашенная статуэтка Девы Марии с Младенцем; рядом табурет, укрытый дорогим турецким покрывалом.
— Здесь нас никто не услышит, — говорит госпожа Дормер, дружески улыбаясь. — Не смотрите на меня так испуганно, леди Катерина. Бояться нечего. Так вот… мсье Ренар говорил с вами о престолонаследии. — Это констатация, а не вопрос. Мое сердце начинает возбужденно биться. Я так ждала этого мгновения. — Вы можете себе представить, насколько важно для королевы, чтобы вы приняли католичество, — продолжает Джейн. — И не только вы сами, но и ваши родители тоже. Однако мне поручено сообщить вам следующее: сегодня ваш отец публично покаялся в своих заблуждениях, что сильно огорчило ее величество, — ведь получается, что теперь он уже дважды менял свои убеждения, а потому полагаться на него нельзя. Это очевидно.
От этих ее слов сердце мое леденеет.
— Я глубоко сожалею о проступке отца, — со значением говорю я. — И не хотела бы, чтобы его вина распространялась на меня.
— Ну что вы, леди Катерина, об этом и речи нет, — заверяет меня Джейн. — Но ее величество надеется услышать, что вы уже приняли решение относительно вашей веры. По моим сведениям, у вас было несколько недель, чтобы подумать об этом. Если у вас есть какие-то сомнения или вопросы, я готова помочь вам советом.
— Благодарю вас, госпожа Дормер, но я уже приняла решение, — отвечаю я, чувствуя, что стою на пороге чего-то судьбоносного. — Пожалуйста, передайте ее величеству, что я охотно и с радостью перейду в католическую веру.
Кейт
Август 1483 года, замок Уорик
Когда королева Анна и ее свита прибыли наконец в замок Уорик, закончив свой показавшийся бесконечным путь под жарким, палящим солнцем, выяснилось, что дела обстоят не слишком благополучно. Весь двор буквально гудел от разговоров, что готовится заговор с целью возвращения Эдуарда V на трон Англии. Король Ричард радостно встретил жену и дочь, но позднее, когда они собрались все вместе перекусить на террасе, он отослал слуг, едва только те подали первое блюдо, и поделился с близкими тревожившими его мыслями.
— Я думал, что все уже позади, но моему трону грозит опасность, — мрачно сказал он, и его пальцы на столе сжались в кулак. — Ни мой законный титул, ни великолепная церемония коронации, ни попытки завоевать любовь подданных — ничто, как выяснилось, не имеет значения: люди меня ненавидят. Они не выражают радости, завидев меня, не отвечают на мои приветствия. Напротив, они либо что-то ворчат себе под нос, либо и вовсе криками выражают свое недовольство узурпаторами с севера, которых ненавидят слепо, без каких-либо на то оснований. Невежественные глупцы!