– Дети, вы правы, она красавица! Знаете, дорогая, я обычно терпеть не могу высоких женщин. Первая жена моего мужа была белокурой дылдой.
– О мама! – простонала Габриэль.
– Я знаю, это ужасно – иметь столько предрассудков, – весело продолжала Элиза.
– А мне всегда было жаль маленьких женщин, – сказала я, – до сегодняшнего дня. Я завидую вам, мадам, у вас такое красивое семейство.
Элиза Мак-Клелланд засмеялась и проводила меня к дивану. Она была бодра и весела и выглядела очень молодо. В ее черных волосах я заметила всего несколько седых прядей, и еще меньше было морщин на ее лице. Должно быть, она в молодости походила на Габриэль. И вела она себя с ней так непринужденно, словно они были сестры, а не мать и дочь.
Джордж принес чай. Разливая его, Элиза не умолкала ни на минуту:
– Я должна знать правду: вы действительно ездили в Нью-Йорке по Бродвею на белом скакуне прямо без седла?
– Конечно, нет, мадам, – ответила я. – Седло было. Мы все рассмеялись. Вошел Шон. Он надел пиджак и попытался покорить свои черные, вьющиеся волосы, смочив их водой. Волосы высохли и вновь превратились в спутанные кудри, но Шон все еще пытался пригладить их ладонями. Наконец из поездки верхом вернулся Гарт Мак-Клелланд. С ним была девочка лет восьми-девяти, которая со счастливым криком бросилась в объятия Стивена.
– Это Мери, – сказал он мне. – Мальчики в школе в Массачусетсе, но на Рождество вернутся. Мери, это баронесса Рони.
– Здравствуйте, баронесса, – вежливо сказала Мери, приседая в реверансе. Я сделала то же самое, и мы пожали друг другу руки. – Добро пожаловать в Хайлендз! – весело добавила девочка.
– Я присоединяюсь, – шагнул вперед Гарт Мак-Клелланд. – Добро пожаловать в Хайлендз!
– Рада вас снова увидеть. Ваш сын сказал мне, что вы потеряли работу. Мне очень жаль.
Все рассмеялись.
– А мне совсем не жаль, – сказала Элиза Мак-Клелланд. – Наконец-то он весь будет мой. – Она обхватила мужа за талию, а он поцеловал ее в макушку.
– Я еще не сказал тебе, – улыбнулся Гарт. – Ведь я решил баллотироваться в президенты.
– Я не желаю об этом слышать! – вскричала Элиза. – У тебя нет никаких шансов. Ты беда и несчастье всех людей в округе.
– Это ты наша беда и несчастье, – поправил ее муж. – А я виноват лишь в том, что являюсь твоим мужем.
Было очевидно, что они обожают друг друга. Элиза ни на минуту не отходила от Гарта, суетилась вокруг него и поминутно целовала. Я видела, что Габриэль каждый раз вздрагивает и краснеет при виде такого открытого проявления чувств своих родителей, но всех остальных это только умиляло. Стивен посмотрел на меня, и от его взгляда у меня на душе стало тепло и хорошо. «И мы могли бы вести себя так же», – с тоской подумала я, но сразу запрятала свое желание поглубже внутрь себя. Этого никогда не будет.
– Пап, можно я снова буду жить в городе? – спросил Шон. – В это время года здесь скука смертная.
– Тебе нужно готовиться к учебе, – ответил Гарт. – Ты, надеюсь, не забыл, что после Рождества тебе предстоит поехать в университет Виргинии?
– Они все равно сразу отправят меня домой, – убежденно сказал Шон. – Старик Палмер сказал, что я неисправимый лентяй.
– Попробуй исправиться, – посоветовал Стивен брату. – Может, ты больше понравишься баронессе, если станешь положительным, серьезным учеником колледжа.
Шон бросил на меня быстрый взгляд и покраснел.
– Вам, наверное, будет все равно, баронесса?
– Напротив, мсье Шон, – ответила я. – Меня всегда привлекали образованные люди, вероятно, потому, что я ощущаю недостатки своего собственного образования.
– Вовсе нет! – запротестовал Стивен. – Ты говоришь на четырех языках плюс цыганский. И я не встречал женщин, которые так хорошо знали и понимали бы музыку, как ты. Я бы сказал, что Шону еще расти и расти до тебя.
– И еще вы здорово играете в «фараона», – с благоговением произнес Шон. Можно было не сомневаться, что это мое качество он ценил превыше остальных. – Если бы в колледже этому учили!
– Ты не поедешь в город до самого Рождества, – сказал Гарт Шону. – В здешних тростниках и болотах с тобой будет меньше хлопот.
Шон украдкой взглянул на Габриэль и сказал:
– Со мной и так их не было.
Щеки девушки вспыхнули. Она неловко встала и, едва сдерживая слезы, сказала:
– Извините, я обещала тете Колетт закончить вышивку… – С этими словами она прижала руку к губам и выбежала из комнаты.
– Ох, Шон, – упрекнула его Элиза и обернулась ко мне. – Простите, моя дорогая. Я думала, что трех мальчиков мне будет достаточно, а потом вдруг зачем-то родила дочку.
– Трех? – изумленно пробормотала я.
Но прежде чем она успела объяснить, Шон сказал:
– Не понимаю, почему все обращаются со мной, как с ребенком. Это идея с самого начала целиком принадлежала Габи!
– Хватит, Шон, – устало произнес отец. – Интересно, где теперь этот проклятый князь?
– Вчера я слышала, что он на пароходе уехал из города, – сказала я. – После того как Стивен проучил его… Мне сказал об этом Давид. Иногда ему становятся известны такие интересные вещи!
Они еще об этом не слышали. Вошла служанка и забрала Мери, чтобы переодеть после верховой езды с дедом, и лишь тогда Стивен рассказал, как все произошло.
– Чертов Стив! – восхищенно сказал Шон. – Жаль, что это сделал не я!
– Следи за своим языком, Шон, – машинально сделала замечание Элиза. – Отлично! Значит, все закончилось. Только не говорите ничего Габи. Какое-то время она будет тосковать… А вдруг он вернется? – Она помолчала и вздохнула. – Она такая упрямая.
– В точности, как ее мать, – добродушно усмехнулся Гарт Мак-Клелланд.
– Я всем этим ужасно расстроена, – сказала я.
– Но вы ни в чем не виноваты, Рони! – заверила меня Элиза и ласково сжала мне руку. – Если бы она не встречалась с ним в вашем доме, они нашли бы другое место – оперный театр или дом его друзей. Вам не за что корить себя.
– Она так похудела, – с беспокойством сказал Стивен. – Этот негодяй разбил ей сердце.
– Знаю, – сказала мать. – Я пыталась поговорить с ней о Борисе, но ты же знаешь, какой разговор может получиться у матери с дочерью. Она теперь убеждена, что я черствая, бессердечная, совсем ее не понимаю и не сочувствую ей. – Она повернулась ко мне. – Рони, Габриэль любит вас. Просто обожает и хочет во всем походить на вас. Может быть…
– Вы хотите, чтобы я поговорила с ней? – спросила я. – Я попробую, мадам. Я знала таких людей, как Борис. Они не стоят того, чтобы из-за них так переживали… Да, я попробую.
– Спасибо, – ответила она. – Теперь я понимаю, почему все мое семейство влюбилось в вас. Даже мой муж! Если бы вы видели, какое письмо он написал мне после вашего концерта в Вашингтоне!
– По крайней мере я не увиливал, написал, как все было, не то что Стив, – ответил Гарт, – мне нечего скрывать.
Все разом посмотрели на покрасневшего Стивена. Потом Шон рассмеялся, и мы все тоже. В гостиной вновь воцарилась спокойная, веселая атмосфера.
На следующий день мне представилась возможность остаться с Габи наедине. Я застала ее в гостиной, сидевшей за роялем. Левой рукой девушка облокотилась о крышку рояля, а правой подбирала мелодию одной очень печальной любовной песни. Я осторожно положила ладони ей на плечи.
– Все грустишь о Борисе?
Она перестала играть и сложила руки на коленях.
– Что вы хотите сказать? Я совсем не думала о нем.
– Он ведь внезапно уехал, и ты ничего о нем не знаешь. Габриэль вскочила.
– Я знаю, он бы написал мне или заехал, если бы смог. У него была причина, чтобы так поступить! Я думаю, с ним что-то случилось. – Она выпрямилась, тряхнув черными локонами. – Но какое вам до этого дело? Я не влюблена в него. И я вижу, о чем вы думаете! Прошу простить меня, баронесса, за эти слова, но я полагаю, что вам не стоит в это вмешиваться.
– Я не могу не вмешиваться, потому что вижу, как тебе больно. Мне и самой больно за тебя, – сказала я ласково и, взяв ее за руку, подвела к дивану. – О Габриэль, я хорошо знаю Бориса. Ты не должна чувствовать себя несчастной из-за него…