Это раздумчивое «можно сказать» стало последней каплей.
— Федор Матвеевич, — так же проникновенно произнес я, не дожидаясь, пока Пенек развернет свой скорбно-обличительный монолог, — а чего это вы меня все Максом называете? Меня, знаете, зовут Максим Анатольевич, и мы с вами вроде в одном звании.
Вечного капитана после этих слов так перекосило, что я подумал с досадой: переборщил. Наши отношения с Пеньком и до того безоблачными не были, а с сегодняшнего дня он мог меня, пожалуй, возненавидеть. Вот что значит, запоздало сообразил я, пренебрегать йоговской гимнастикой дыхания. Вдох — выдох, и я, возможно, удержался бы от ссоры. Но смерть Потанина все перевернула с ног на голову. Вдох — выдох, вдох — выдох… Лучше позже, чем никогда. Еще пару вдохов — и я уже почти созрел для того, чтобы извиниться перед багровеющим Пеньком.
Но тут в конце коридора возник генерал Голубев и поманил меня к себе. Это был один из немногих случаев, когда приглашение в начальственный кабинет воспринимаешь как избавление от еще худшего из зол.
— Садись, — сказал Голубев после того, как мы миновали пустую приемную (Сонечка Владимировна отсутствовала) и расположились в генеральском кабинете.
Я сел, догадываясь, что разговор будет долгим. Но вот о чем именно будет разговор, я и понятия не имел. Я воображал, что о самоубийстве Потанина… Как бы не так! Бедняге Потанчику наш Голубев уделил всего две-три официальные фразы: что-то там насчет стрессов и насчет того, что, мол, не каждому, увы, дано заниматься государственной безопасностью.
А потом дело дошло до меня. Оказывается, я — наоборот, из тех, кому успешно заниматься госбезопасностью буквально на роду написано. И что мое последнее задание — наглядное тому свидетельство.
Я насторожился. Если начальство хвалит, то непременно следует ждать подвоха. Это — закон природы, неумолимый, как и все законы.
— Какое задание? — нервно переспросил я.
Генерал любезно объяснил мне, что то самое задание. Дело об убийстве двух физиков. Эксперты подтвердили, что не только Григоренко, но и Фролов — на совести блондинчика Лукьянова и рукастого Лобачева. Результаты экспертизы я, по правде сказать, мог предсказать и так. Только я полагал, что надо искать организатора и спасать Лебедева, а вот Голубев, выходит, так не считал. По его словам выходило, что Мин-без вообще вмешался в это дело напрасно. Это-де его, голубевская, ошибка. Но теперь все ясно: убийцы известны и даже уже получили по заслугам, цель убийств тоже ясна — ограбление. Пусть МУР теперь и тянет лямку, наша совесть чиста.
Генерал старательно произносил всю эту несусветную чушь, а я глядел на своего начальника во все глаза. У меня было сильнейшее искушение забежать к нему за спину и проверить, не спрятался ли сзади за генеральским креслом хитрый МУРовский майор Окунь — на правах суфлера. Помнится, глубокомысленная версия об обычном ограблении в свое время прозвучала именно из его уст.
Я вдохнул и выдохнул.
— Вы это серьезно говорите? — только и смог я спросить у Голубева.
Генерал строго насупил брови:
— Не забывайся, Макс!
Только сейчас я заметил, что и самому Голубеву дурацкая речь далась нелегко. Лысина его заметно вспотела, что означало сильную степень генеральского неудовольствия.
— В общем, переключайся на свои обычные дела, — продолжил Голубев после некоторой паузы. — Ты вот хотел, я помню, этим шарлатаном еще позаниматься, Клюевым? Вот и займись, разрешаю. Есть сведения, кстати, что он снова объявился в России…
— Сведения точные, — подтвердил я. — Я видел нашего Лабриолу по телевизору не далее как вчера. Вместе с… — Я с удовольствием назвал имя и фамилию президента маленькой, но гордой автономии. — Что, посылаем спецназ?
Генерал уныло отмахнулся:
— Хорошо, отставить Лабриолу, пусть пока погуляет… Но вот у тебя была, кажется, довольно перспективная идея насчет этих взрывов в Москве. Как ты парня того назвал, Партизаном?
Я машинально кивнул.
— Вот-вот, именно Партизаном сейчас и займись, — с непонятным оживлением проговорил Голубев. — Я тебе дам несколько человек в помощь. А то взрывает, видите ли, все подряд. Машина Нестеренко вчера — думаешь, его работа?
Я все так же машинально покачал головой.
— Ну, неважно, — генерал встал со своего места, давая понять, что разговор окончен и мне можно приступать.
Я тоже поднялся с кресла в полнейшем недоумении. Еще пару дней назад я был бы в восторге оттого, что Голубев наконец-то мою гениальную идею насчет Партизана оценил и дал окончательное «добро» на ее разработку. Но сейчас отчего-то внезапное генеральское прозрение меня нисколько не радовало.