— Ты что делаешь, Георгий? — возмутился он. — Зачем безобразие наводишь? Висела себе картина — и пусть висит.
— Вот и я к тому же! — обрадовался внезапной поддержке Каганович. — Пристали, понимаешь, к школьнице: чей козел да чей козел? А между прочим, картина не нами здесь повешена.
— Ладно, пусть остается, — не стал спорить Хрущев. — Я ведь не против. У нас на Украине были случаи, когда из таких задохликов вырастали такие бугаи. Чемпионы по молоку и мясу.
— А что это ты, Анастас, за художника заступаешься? — бдительно нахмурился вдруг Маленков. — Уж не земляк ли твой Налбандян эту штуку намалевал? То-то я смотрю, ты на нас орлом накинулся. Стыдно, товарищ Микоян. Стыдно, что проявляешь буржуазно-националистические настроения. Стало быть, своих защищаешь, так? Скажи спасибо, что Лаврентий нас не слышит. Он бы тебе показал…
Тем временем Анастас Иванович тщательно обследовал вырезку вблизи и затем, не торопясь, объявил:
— Нет, товарищи, это не Налбандян. Вон видите в самом низу маленькие буковки? Тут указана фамилия художника. Лауреат Сталинской премии Ефанов.
— Ага, — мстительно потирая руки, произнес повеселевший Каганович. — Ефанов — это не твой ли своячок, товарищ Маленков? Вы вроде с ним на сестрах женаты или я ошибаюсь?
— Не ошибаетесь, Лазарь Моисеевич, — с удовольствием сообщил Микоян. — Он самый и есть.
— Странно получается, Георгий, — укоризненно проговорил Хрущев. — Твой родственник, значит, рисует сомнительные картины, а ты нам голову морочил всякими козлами и налбандянами. Твое счастье, что Лаврентий запаздывает.
— Вот именно, — подтвердил Каганович. — Лаврентий бы так просто не отстал, ты его знаешь.
На несколько мгновений вся четверка примолкла: характер Берии хорошо знали все. И еще лучше все четверо были осведомлены о том, что две отборные дивизии МГБ, расквартированные в Подмосковье, по-прежнему напрямую подчинены Лаврентию. Сейчас глупо было ссориться из-за какой-то несчастной картинки из журнала «Огонек».
— Ладно, — нарушил молчание Хрущев. — Пошутили — и будет. Мы, кажется, совсем забыли о нашем больном.
Упомянутый больной неподвижно лежал на диванчике у противоположной стены огромной полутемной комнаты бункера. Бледный небритый академик Виноградов в халате, надетом наизнанку, лихорадочно искал вену на правой руке больного, пытаясь поставить «систему» — уже третий раз за сегодняшнее утро. Две перепуганные медсестры суетливо разбирали груду медицинского оборудования, наваленного прямо на двух табуретах возле диванчика.
Четверо членов Политбюро перегруппировались на ходу, и вместо спорщиков у одра больного возникла уже безутешно скорбящая четверка самых преданных Друзей.
— Ну, что? — тревожно спросил у академика Хрущев, выступая на полшага вперед.
Виноградов поглядел на четверку безумными глазами.
— Безнадежен, — с отчаянием прошептал он. — Мы уже ничего не сможем сделать. Процесс слишком далеко зашел, это агония. Через полчаса мы собираем второй консилиум, но боюсь… — Он замолчал и развел руками. Гибкая резиновая трубочка «системы» немедленно вырвалась у него из пальцев, и игла стала раскачиваться в опасной близости от лица больного. Впрочем, тот, похоже, ничего уже не видел и не слышал. Глаза его были закрыты, дышал он уже редко и тихо.
Четверо членов Политбюро переглянулись.
— Медицина должна сделать все возможное… — торжественно начал Маленков.
— …и даже невозможное… — добавил Каганович.
— …возможное и даже невозможное, — согласно кивнул Маленков, — чтобы наш дорогой вождь товарищ Иосиф Виссарионович Сталин поправился.
— Медицина бессильна, — возразил академик Виноградов усталым голосом приговоренного галерника, которому уже все равно терять нечего. — Он может прожить еще час, максимум два. Не больше. Можете меня расстрелять за саботаж, но любой врач в данной ситуации скажет вам то же самое…
— Расстрелять? А почему бы и нет?
Все вздрогнули.
Голос, донесшийся от входной двери, мог принадлежать только одному-единственному человеку.
— А, Лаврентий, мы тебя заждались, — проговорил Хрущев, стараясь, чтобы его голос предательски не дрогнул.
Берия, широко шагая, приблизился к постели умирающего. За ним семенил низкорослый человечишко в шоферских крагах и шинели с голубенькими лычками.
— Уже скончался? — отрывисто спросил Берия, обращаясь к помертвевшему академику Виноградову.