— Ты говоришь правду; Нильс Гельгештад обманывает всех, кто попадет в его руки.
— Афрайя, — возразил Стуре, — сегодня я обязан тебе жизнью, это ты убил медведя, твоя пуля пронзила его, когда я его только ранил. Я пришел сюда с намерением завладеть этой областью; но теперь я ни за что этого не сделаю, я не хочу нарушать твоих прав, напротив, я их буду ограждать, насколько у меня хватит сил.
Старик молча покачал седой головой.
— У тебя кроткое сердце, — сказал он, — ты не презираешь детей Юбинала! Я знал, что Гельгештад приведет тебя к Бальсфиорду и ожидал тебя. Я был с тобой, когда угрожал тебе медведь, и сохранил твою жизнь. Я и всегда буду с тобой и охраню тебя от твоих врагов. Живи здесь в мире и спокойствии. Если ты уйдешь, то жажда наживы скоро приведет сюда другого худшего. Судья в Тромзое и Нильс Гельгештад не отстанут больше от этого куска земли, если даже им придется выдумать и новый план.
Все это Афрайя сказал на датско-норвежском наречии, на котором он выражался совершенно свободно.
— Значит, ты уверен в том, что купец и судья с его племянником хотят мне зла? — спросил Стуре.
— Твой королевский указ слишком ценное приобретение, и не мудрено, если Гельгештад и его сообщники разлакомились на него. Они уже давно знают, что Бальсфиорд слишком богат и лесом, и рыбою. Он взял тебя в дом и даст тебе денег, чтобы ты мог рубить лес и заняться торговлей; но ты неопытен, потеряешь капитал и попадешь в нужду. Этого-то времени он и ждет, рука его тогда закроется для тебя, он покажет тебе твои векселя и прогонит тебя при помощи судьи, с которым разделит добычу.
— Ах, если ты только говоришь правду, — вскричал он, сжимая кулаки, — но это возможно, я и сам думаю о том же.
— Не думай, — продолжал старик, — что дети Гельгештада могли бы тебя защитить. Они скажут тебе: у тебя были глаза и уши, ты слышал не одно слово и видел не одну примету. Зачем не был ты мужчиной, зачем не стоял твердо на своих ногах.
— Но я буду стоять твердо на своих ногах, видит небо, я буду. Я не нуждаюсь в помощи Гельгештада.
— Не будь дураком и возьми его деньги, — прошептал лапландец.
— Как! — с неудовольствием воскликнул юноша. — Так вот твой совет! Не сам ли ты мне сказал, куда заведет меня его помощь?
Афрайя помолчал с минуту; фигура его уже едва виднелась между темными каменьями, и хриплый смех как-то призрачно доходил до датского дворянина, который испуганно оглянулся. В эту минуту издали послышался голос Гельгештада, звавшего его по имени.
— Возьми деньги жадного человека, — прошептал лапландец, — и надейся на Афрайю, он друг твой. Придет час, я помогу тебе и покажу сокровища, каких не видал еще ни один человек твоего племени. Обмани обманщика и мужайся. Мои боги, которые могущественнее твоего Бога, помогут тебе.
— Старик, не богохульствуй! — воскликнул Стуре. — Где же ты, отвечай мне?
Он искал руками вокруг себя; но лапландец уже исчез.
С высоких фиельдов сорвался порыв ветра, закачал кусты и зашумел волнами фиорда. Тяжелые башмаки Гельгештада застучали по камням.
— Э, — вскричал он, — где вы, сударь? Что вы стоите в тумане и мраке и вызываете русалок, чтобы они дали вам хороший совет?
Он смеялся полуиронически, полусердито; но Стуре овладел собой и подошел к нему.
— Вы правы, господин Гельгештад, — сказал он с резкой суровостью. — Ночные духи дали мне совет, чтобы я принял вашу помощь и выстроил дом на Бальсфиорде.
— И это хороший совет! — весело воскликнул купец. — Значит, дело решено, сударь, ударим по рукам.
На следующий день пустились в обратный путь к Лингенфиорду. Поздно вечером общество благополучно прибыло в Эренес и было весело встречено детьми Гельгештада и Гулою. Но Стуре не мог долго наслаждаться отдыхом: яхту уже снарядили для поездки в Берген. Все припасы были заготовлены. Густав все хорошо запаковал и уложил в порядке. Стуре еще раз все обдумал и решился положиться на слова старого Афрайи; одно только было достоверно, что лапландский князь не мог иметь корыстных намерений, подобно Гельгештаду.
Стуре чувствовал себя счастливым оттого, что мог спокойно ждать событий, и его пылкость с энергией подталкивали его воспользоваться предложенным. Гельгештад был прав, предполагая в этом молодом человеке скорее природные качества проницательного купца, чем ловкого царедворца. Стуре уже теперь чувствовал влечение к свежей зелени и прекрасному лесу Бальс-эльфа и мечтал обо всех прелестях, которые возникнут там, благодаря его прилежанию, его творческому таланту и ефимкам Гельгештада. Он уже видел там действовавшие лесопильные мельницы, слышал стук дровосеков, заглядывал в узкие долины, где жили его бесчисленные колонисты и ленники; он представлял себе свои амбары, яхты и лодки, плывшие вверх и вниз по фиорду, свой красивый гаард, стоявший под развесистыми березами, садик с резедою, гвоздиками и левкоями, и, наконец, нивы, зреющие в тиши благословенной бухты. Несмотря на хитрость и силу своих врагов, он заставит этих бессердечных, хвастливых рыбаков уважать себя; он не позволит подчинить себя… При одной этой мысли сердце его билось сильнее.
Но еще одно происшествие прервало однообразную жизнь в гаарде до поездки в большой торговый город. За день перед отъездом Стуре предпринял с Густавом прогулку на утес: они хотели при наступлении весны осмотреть садик Ильды, расчистить и прибрать его к лету. С того дня, как Гула водила туда Стуре, он не делал такой длинной прогулки. Тогда долина была еще покрыта снегом, и горы стояли еще в своей зимней одежде; теперь только на высоких фиельдах, среди которых торчала вершина Кильписа, лежали еще длинные ослепительные покрывала. Солнце тепло и приветливо освещало глубокие бухты и мысы; молодая трава только пробивалась в лощинах и расселинах скал, а площадка сада была покрыта мягкой, бархатистой зеленью. Двое мужчин быстро справились с небольшой работой. Полюбовавшись на прекрасную даль, они спустились вниз по тропинке между скал. Густав говорил о яхте, о путешествии, о друзьях в Бергене, о том, что в это время года ветер постоянно дует с юго-востока и обещает счастливое и скорое плавание… Вдруг он остановился на последнем уступе и взглянул на гаард, вблизи которого они уже были. Стуре тотчас догадался, в чем дело. На небольшой площадке перед домом стояли три животные, похожие на оленей с вилообразными рогами. Он тотчас же признал в них лосей, которых ему не приходилось еще встречать. На их широких хребтах лежали вьючные седла, и веселый звук колокольчиков, висевших на их стройных шеях, доносился к верху. На скамье перед дверью сидел Павел Петерсен, а перед ним стоял человек в коричневом шерстяном плаще с широким поясом вокруг стана и в высокой, остроконечной шапке, украшенной несколькими перьями.
— Клянусь честью! — сказал Густав, немного погодя, — это мошенник Мортуно, сын сестры Афрайи и его любимец. Что нужно этому отвратительному, надменному малому здесь? Пойдем скорее вниз, друг Стуре, и узнаем в чем дело. Он, наверное, пришел не даром, старик послал его узнать о Гуле.
Он поспешил вперед. Когда Стуре нагнал Густава у дома, писец встретил его веселым смехом.
— Это по вашей части! — закричал Петерсен. — Вот вам новое доказательство прекрасных качеств наших братьев лапландцев. Позвольте вам представить молодого господина Мортуно, племянника мудрого Афрайи и изящнейшего щеголя гор; он обворожил весь свой народ своим блеском и обходительностью.
Лапландец обернулся к Стуре и засмеялся расточаемым ему похвалам. Лицо его, конечно, с норвежской точки зрения можно было назвать безобразным, это был истый монгольский тип: но в огненном его взоре светились ум и храбрость; в каждом движении его проглядывала сила и необыкновенная ловкость. Он был одет чисто и щеголевато. Особенно обращал на себя внимание его пестрый, богато вышитый пояс и висевшая на нем сумка из перьев различных редких птиц, искусно подобранных цветов и оттенков. На комаграх из самой тонкой лосины было такое же пестрое шитье, как и на поясе. Стуре не мог удержаться от сравнения этого стройного молодца с остальными окружавшими его фигурами, и это сравнение было в пользу Мортуно. Ни гигантский Олаф в своей короткой куртке и высоких рыбачьих сапогах, ни Густав, ни Павел Петерсен в сюртуке на байковой подкладке не смогли с ним равняться. А через несколько минут оказалось, что этот осмеянный сын пустыни не боялся и умственных способностей своих противников. Не стесняясь давал он ответы на норвежском языке и платил шуткою за шутку, так что скоро возбудил полное сочувствие Стуре.