Обсасывая селедку, районный начальник завел разговор о моем избиении за год до того. «КГБ не имеет к этому никакого отношения», — повторял он одно и то же, а глаза выдавали — имеет. Его босс, якутский начальник, безразлично откинулся на стуле: уж я-то, мол, точно не имею к этому отношения. Было странно; как будто у меня была некая власть над ними, какая-то возможность навредить. Почему им так важно доказать свою невинность? Может быть, Горбачев, подобно Хрущеву, решил почистить хлевы и призвал КГБ к ответу?
Обгладывая жаркое, районный КГБ перескочил на Мишу Горностаева, моего сангарского друга. «Вы полагаете, зачем Горностаев демонстративно ушел из главных энергетиков в простые электрики?»
«Это не демонстрация. Его заела бюрократия вместо реальной работы, — объяснил я. — Электриком он чувствует, что творит вещи, а не бумаги. И заработок выше, он мастер своего дела».
«Вот вы всегда, Орлов, изображаете на свой лад!» Начальник поглядел затравленно. Вполне возможно, что он начал уж выстраивать статью против Миши; да как будет выглядеть теперь в глазах начальства преследование человека, боровшегося с бюрократией, когда сам Генсек начал войну против нее же?
В середине десерта вошел московский квартет: «Пора!»
Значит не Якутск. Я встал. Как-то неуследимо они оказались впереди, позади, справа и слева от меня; тоже мастера своего дела. Начальники КГБ остались за чаем с тортами. Меня привели обратно к тому же самому военному самолету. Войдя теперь с хвоста, я увидел, что это был десантный самолет-пограничник: скамьи для солдат, огромный бак с горючим. Я оставил под скамьей свои вещи, прошел в офицерский салон и сел к окну, чекистский квартет вокруг. Офицер-пограничник уже ждал там же, сидя на отдельной скамейке. Они начали болтать; мы поднялись; за окном стремительно темнело. Летчик взял курс на север.
Приземлились в темноте. Скелеты обгорелых или побитых штормами елей удручающе чернели на фоне глубокого фиолетового неба. Здание аэропорта было совсем новым; к моему удивлению, людей внутри было немало. Они держались так, как если б все было абсолютно нормально: вот, человек гуляет тут с чемоданом и рюкзаком в центре плотного кольца из четырех охранников. Я вспомнил, как в самолете из Иркутска на Якутск пассажиры старались не видеть моих наручников. Я изучил информационную доску. Мы были в городе Полярном.
Полярный! Мозаичная фреска на стене свидетельствовала, что здесь добывают золото и алмазы: счастливый советский рабочий с рукой американской статуи Свободы держал алмаз, лучащийся как солнце. «Где мы?» — спросил я одного из охраны. — «На Полярном круге». Должно быть совсем новый город, подумал я, никогда не видел его на картах.
У моих чекистов появился газик, и меня повезли куда-то вдоль темноватых улиц, мимо бесконечных стандартных пятиэтажек, огромных драг и опять пятиэтажек. Закончили путь ни в чем не примечательной двухкомнатной квартире, которую они открыли своим ключом. Это было нечто вроде общежития, по три кровати на комнату.
«Это ваша постель, — сказали мне. — Располагайтесь». Один из них собрался в магазин купить жратвы на всех; я дал ему денег и на себя. Он принес рыбные консервы и хлеб, они вежливо пригласили меня присоединиться.
«Куда вы меня везете-то?»
«Юрий Федорович! Это Вы нас везете, а куда, мы, ей-Богу, не знаем».
Улеглись: двое в моей комнате, третий в комнате рядом, четвертый бодрствовал в прихожей, сторожил. Изменить я ничего не мог, совесть была спокойна, и я спал хорошо.
Утром вернулись в самолет; офицер-пограничник тоже подъехал, и мы полетели на запад. Вот и Норильск, символ Гулага. Меня вывели снова с рюкзаком и чемоданом; я стоял на вокзале, охранники вели длинные таинственные переговоры с местными чекистами. Значит, это и есть мое место. Здесь, в этом закрытом городе между Ледовитым океаном и Полярным кругом, у меня не будет ни дома, ни огорода; приехать ко мне сюда будет почти невозможно. То-то идеальное место для ссылки…
Однако, через два часа мы снова поднялись, подлетели к самому океану и повернули опять на запад, вдоль океанского берега. Куда же мы, черт возьми, летим! Я не отрывался от окна. Тундра, замерзшая, но свободная от снега, бугрилась благородным коричневым шелком. Черно-зеленые волны океана казались неподвижными, как на фотографии. Я всматривался и всматривался, пытаясь обнаружить движение, должны же они двигаться; наконец, мне пришлось признать, что океан так и замерз волнами.