— Как? Что Вы подразумеваете под этим?
— Вспомните о предсказании, которое некогда навело такой ужас на Вас. Кто знает, какие нити и тенета раскинет судьба, чтобы в них насмерть запутался ослепленный, как рыба, вытащенная из воды и погибающая на песке. Господин Сэн-Лорен, повелеваю Вам спасти дитя Сусанны Дамарр.
— Вы с ума сошли. Как? Я должен удалить поручика от маркизы? Пусть сбудется предсказание; на мое положение это никак не может повлиять, если только происхождение этого авантюриста не станет известным, а за это я плачу Вам. Вы получите свои восемь тысяч червонцев — и дело кончено. Пощадите меня, не навязывайте семейных сцен!
— А еще говорят, что у нас, мошенников, нет сердца! — воскликнул Лашоссе. — Вы, важный барин, наполовину священник, отказываетесь спасти душу своего ребенка? Нет, Вы сделаете все, чтобы удалить поручика из Парижа. Если он уедет отсюда, то надвигающаяся беда рассеется, и я все же сниму часть тяжести с сердца Сусанны. Но советую Вам, не теряйте времени. Может быть, исполнение моих приказаний Вам же принесет счастье.
— Ты мне говоришь о приказаниях? — заревел Сэн-Лорен со всей злобой оскорбленного благородного господина, — ты, бандит? Так слушай же; с сегодняшнего дня пойдет опять борьба между нами, пока ты не погибнешь. Посмотрим, чьим словам придадут больше веса — моим или словам завсегдатая грязных парижских притонов. Ты можешь только давать показания, больше ничего, но кто же станет считаться с ними? У тебя нет никаких доказательств, ни против меня, ни против Сусанны. От писем, писанных мной тебе, я отрекусь. Тонно нет более в живых, и с его кончиной все доказательства развеялись по ветру. Я и так сделал слишком много, оплачивая твою болтовню восемью тысячами червонцев.
Лашоссе был совершенно спокоен и произнес:
— Будьте добры ответить мне на некоторые вопросы, прежде чем продолжать беседу. Вы согласны?
— Ну, покороче.
— Итак, во-первых: у Вас хорошее зрение?
— К чему это?
— Отвечайте же на мои вопросы. Да?
— Ну, да, у меня достаточно зоркие глаза.
— Вы могли бы на расстоянии пяти шагов, при этом освещении разобрать печать, подпись и тому подобное?
— Думаю — да, — сказал Сэн-Лорен, предчувствуя что-то необычайное. — Что Вы покажете мне?
— Итак, если Вы в состоянии при этом освещении и на расстоянии пяти шагов разобрать печати, подписи, то становитесь вот туда, спиной к стене.
Сэн-Лорен автоматически исполнил приказание бандита.
Лашоссе стоял за столом. Он вынул несколько бумаг, развернул одну из них, снабженную сургучной печатью, и, поднеся ее к свету, спросил глухим голосом:
— Этот документ Вам известен?
— Ох! — хрипло вскрикнул Сэн-Лорен. — Это — бумаги Жака Тонно… Я погиб!
— Убийца старика продал мне бумаги. Да, дружба с бандитами иной раз бывает очень полезной. Благодаря ей, я узнал также о существовании Вашего сына в армии его величества.
Сэн-Лорен молча таращил глаза на бандита, а затем вдруг он выхватил шпагу и сильным прыжком бросился на Лашоссе, стараясь вырвать из его рук бумаги и крича при этом:
— Давай-ка сюда, разбойник, наследие убитого!..
Но Лашоссе не зевал. Когда Сэн-Лорен бросился на него, он откинулся назад и, крепко прижимая бумаги к своей груди и вытащив пистолет из кармана плаща, крикнул:
— Ни шага или я выстрелю!..
Сэн-Лорен попятился назад.
— Вы еще подумаете, — прибавил Лашоссе уже спокойнее. — Не правда ли? Через три дня я опять жду Вас здесь в это же время. Теперь идите вперед, так как дорога, надеюсь, теперь уже знакома Вам, я же должен защищать себе спину.
Сэн-Лорен вышел из комнаты и шатаясь пошел по двору; Лашоссе следовал за ним с пистолетом в руке.
IX
Кровавый пир
Какой счастливый вечер переживает влюбленный, когда он впервые может показать своего кумира, как свою собственность, глазам удивленной толпы!
Приблизительно такие мысли были в голове Ренэ Дамарр, когда он в наемной карете подъезжал к дому старого Гюэ. Неуклюжий экипаж, наконец, остановился, Ренэ выпрыгнул, подбежал к выходу и позвонил.
Морель открыл. Рука у него была перевязана; по его словам, он повредил ее, работая в лаборатории.
Ренэ поспешил в квартиру Гюэ, где застал Аманду уже в полном блеске праздничного наряда. На плечах у нее была мантилья, обшитая золотыми шнурками, на ее чудных волосах красовалась белая фетровая шляпа, приколотая двумя золотыми булавками, а корсаж вместо лент был украшен великолепными золотыми цепочками.