По Гревской площади проезжал открытый экипаж. В нем сидели кавалерийский офицер в блестящем мундире и дама. Последняя накинула себе на лицо легкий испанский вуаль и полулежала, развалясь на подушках коляски.
Экипаж, повернув в улицу Жевр, приближался к площади Шателэ.
— Ах, посмотрите, Годэн, какая пестрая толпа! — сказала ехавшая в нем молодая женщина, которая была не кто иная, как маркиза де Бренвилье.
— Это крайне интересно, — ответил ее кавалер, немного нагибаясь над дверцей.
Глаза Марии сияли любовью и счастьем сквозь тонкую ткань вуаля.
— Ах, Годэн, — прошептала она, — я так счастлива, а между тем какое горе постигло бы меня, если бы ты был разлучен со мной! Я не могла помочь беде. Неужели ты даже не догадываешься о том, кто подготовил этот коварный удар?
— Нет, Мария. Твои родные? Не может быть. Эти люди действуют открыто. Твой муж? Он покинул Париж и живет в Германии. Решительно не могу догадаться. Нежданно-негаданно является ко мне человек, скупивший все мои векселя. “Извольте расквитаться со мной, — заревел мошенник, — в двадцать четыре часа!” — “Я не могу заплатить Вам в такой короткий срок!” — кричу я. Негодяй язвительно хохочет и говорит потом, после некоторой паузы: “Вы никогда и не будете в состоянии заплатить. Я хочу предложить Вам кое-что. Покиньте Париж навсегда, или хотя бы лет на десять, дайте мне в том подписку, и я сию минуту разорву все Ваши долговые обязательства”. Тут у меня мелькнула мысль, что покинуть Париж, значит расстаться с тобой, а это было сверх моих сил. “Ведь до завтрашнего утра в эти часы я имею отсрочку?” — спросил я. “Да, но ни минуты долее”, — сказал он. — Когда он явился ко мне на другое утро, я выложил ему на стол всю сумму сполна. Он сгреб деньги с видом ярости, я же ликовал. Пенотье выручил меня. И вот, я — по-прежнему твой, Мария; я избавился от преследования и могу теперь не расставаться с тобой.
— О, Годэн, — страстно воскликнула маркиза, — будь я свободна, я была бы готова на всякую жертву и считала бы себя счастливейшей женщиной; с тобой, мой возлюбленный, возле тебя я и так забываю весь мир, все на свете. Если бы я имела право открыто назвать тебя своим супругом перед коварными людьми, перед завистниками нашего счастья, то не отступила бы ни перед чем, отважилась бы на всякий риск, не побоялась бы кинжала и никакого насилия, когда понадобилось бы устранить препятствие с нашего пути.
Годэном овладел невольный трепет перед такой пылкостью его возлюбленной.
— Бедный, безрассудный Бренвилье! — со вздохом промолвил он. — Ты не сумел привязать к себе такую женщину! Да, Мария, я признаю, что ты была предназначена мне. В союзе с тобой я или погибну, или, обняв тебя, взлечу к сияющей высоте.
— Конечно, Годэн, конечно я крепко ухвачусь за тебя и никто не посмеет разлучить нас…
Тут их экипаж поравнялся со статуей Генриха IV и внезапно остановился.
— Что это значит, Жан? — воскликнула маркиза. — Почему нельзя ехать дальше?
Прежде чем лакей, сидевший позади, успел ответить, с той стороны экипажа, где помещался Годэн, показалась окруженная большой толпой народа фигура конного ефрейтора Маршоссэ. Маркиза громко вскрикнула; она почуяла опасность, увидав, что двое сержантов схватили ее лошадей под уздцы.
Годэн, поднявшись во весь рост в коляске, крикнул кавалеристу:
— Что это значит? По какому праву останавливаете Вы наш экипаж?
— Господин поручик, — ответил ефрейтор, — следуйте за мной, чтобы не вызывать дальнейшего беспорядка на улице.
— Беспорядок уже вызван. Прочь, говорю я Вам! Вперед! — крикнул Годэн кучеру, — хлещите лошадей, вперед!
Кучер не заставил повторять себе это приказание. Как безумный, стал хлестать он ретивых коней, они рванулись с места и коляска с грохотом покатилась по Новому мосту. Однако и ефрейтор с сержантами не дали маху. Повернув своих лошадей, они поскакали вслед за экипажем, подавая издали знаки своим товарищам, стоявшим на обоих углах улицы Дофина. В виду увеличивавшейся тесноты от множества любопытных, кучер был принужден ехать тише; благодаря тому, при въезде в улицу Дофина, одному из стоявших на углу сержантов удалось снова схватить лошадей под уздцы.