-Бедный, — сказала Юка где-то в темноте, — Я помогу.
Верхняя левая рука химеры коснулась лба Мартынова и тот понял почему бледный оттенок кожи его хозяйки был таким нежным, не похожим на штукатурную, грубую белизну рук и лиц гексотехников, почти всю свою жизнь работающих в тёмных закоулках труб и вентиляции.
Это был цвет не кожи. Это были волосы. Мельчайшая, гладкая шерсть. Нежно –белая, она, покрывал, должно быть, всё её тело, сливаясь для глаза обычного человека в гладкий, нежный и гибкий панцирь, создавая эти приятные глазу плавные переходы между фарфоровой белизной, инеистым, матовым, серым и светло-серым.
А ещё её рука была холодная. Она уже касалась Мартынова своими грудями, кожей ног… но сейчас ему на лоб словно бы положили холодный компресс или кусок льда. Эта рука только, что выпорхнула из-под тёплого одеяла, под которым спали они вместе, в очень тёплой комнате, а теперь ещё и лежала на горячем лбу Мартынова. И всё равно, тепла в ней было не больше, чем в бетоне. Мартынов лежал и думал об этом. Ему стало понятно назначение юкиной шерсти. И Юка пришла оттуда, где было очень холодно. И темно. Настолько холодно, что кровь предков Юки остыла. Настолько, чтобы инфракрасные рецепторы тварей, привычных к темноте, не могли учуять их заранее, но и не настолько, чтобы совсем превратится в сонных готовых в любую секунду умереть бледных тварей. Тогда же появилась и шерсть, скрадывающая исходящее тепловое излучение и согревающая. Юка наслаждалась теплом огромного тела Города. Мартынов повернулся набок и потянул одеяло на себя.
Они спали под одним одеялом. Что-то странное было в мысли о том, что теперь его тепло согревает Юку. И что ради тепла она и позвала его к себе…
Волосы на ладони знахарки встали дыбом, будто наэлектризованные. Тонкие иглы вонзились в его кожу и с мыслью о разделяемом ими холоде и тепле тел друг друга Мартынов упал куда-то.
И там было очень холодно.
Мартынов шёл с ней рядом, натыкался на своих, таких же высоких как и Юка спутников, задевал их оружие, наступал на чьи-то ноги и каждый раз терял Юку в темноте, когда едва слышный шорох её ног терялся для его слуха в вечной тишине мёртвого камня. Темнота туннеля не была его родным домом-в отличие от Юки. Без света он задыхался, как без воздуха. Никогда бы там, в Городе, далёком Городе, оставшимся за границей сна, Города, в чреве которого они сейчас спали, прижавшись лбами друг к другу. Никогда бы в этом Городе он не подумал, что человек может запросто умереть просто от отсутствия света. Может. Он хотел крикнуть, позвать её, но по приоткрывшимся губам плетью ударила маленькая, но на удивление сильная шершавая как наждачная бумага от встопорщившейся шерсти ладонь Юки. Сорвала кожу, разбила губы в кровь. В туннелях нельзя было говорить, мгновенно понял Мартынов. Его могли запросто убить, ему бы пробили горло ножом, издай он хоть звук. Но Мартынову было плевать на то, что она сейчас не дала ему умереть. Намного важнее было то, что Юка была рядом и никуда не исчезла.
Он махнул рукой куда-то туда, где должна была быть Юка и всё-таки ухватил её за складку платья. Материя была гладкая, приятная на ощупь. Даже не обладавший чувствительными пальцами морлока, Мартынов слышал под пальцами ритуальный узор символов одежды верховой ведьмы. То, что он был намерено рельефен, неведомая вышивальщица доказала ему, гладким переходом, постепенным исчезновением символов в холодном зеркале ткани. Странное это дело –слышать пальцами. Но это был не его сон. Это слово само пришло к нему в голову. Это было юкино слово.
Он схватился за складку юкиного платья, как учащийся ходить ребёнок хватается за мамино. Должно быть, сильно дёрнул, потому что Юка остановилась (И вместе с ней остановились шедшие с ними), отцепила от себя его сведённые судорогой и холодом пальцы Мартынова. Юка подышала на них, погладила своими ладонями, успокаивая и согревая. Взяла его за запястье и поднесла к своей талии. Как только ладонь Мартынова коснулась её тела, он так испугался, что вот сейчас она отпустит его руку, выскользнет, исчезнет и он опять останется один, посреди тёмного «здесь», что со страшной силой вцепился в широкий юкин пояс, точнее в свободно свисавшую с него несколькими петлями прочную серебряную цепь. Юка, конечно же, не сказала ему ничего, но Мартынов, каким-то образом, понимал, что делает всё правильно. Так оно и было.
Именно так верхние мор-лик водили по туннелям только начинавших учиться воинскому мастерству и хождению в Вечной Тени, мраке бесконечного Здания, мальчиков. Именно за пояс Верхней всегда держался один из стрелков, вооружённый оружием Предков. Мартынов, державшийся сейчас за одну из петель этой, в изобилии изукрашенной амулетами из гагата и бронзы, цепи был сейчас и тем, и другим.