-Сколько же тебе…- пробормотал Мартынов, против воли захваченный нарисованной ей картиной.
Она расправила засученный на время готовки рукав.
-Около пятисот Волн, — просто сказала она — Считая те, которые приходили за мной в Городе. А за тобой сколько раз приходила Волна, Мартынов-лок?
Против воли Мартынов попытался вспомнить сколько раз он слышал сигнал биологической тревоги. И не смог. Очень много. Волна проходила по заводским уровням Города очень часто.
-Не знаю, — сказал он честно, -Наверное, больше тысячи.
Она села рядом на кровать.
-О, значит, ты старше меня, Мартынов-лок. Намного, -и, глядя в ничего не понимающие глаза, объяснила, — Неважно сколько времени прошло, Мартынов! Важно, что ты выжил. Это самое главное. Нет ничего постыдного в том, что ты выжил. Нет ничего плохого в том, чтобы вонзить зубы в тёплую плоть.
Когда Юка говорила, её губы двигались вверх-вниз, обнажая острые как иглы чуть более длинные, чем у людей клыки. «Я не считаю этого морлока человеком? Я не считаю этого морлока человеком! Нет!» — защищался Мартынов от очарования их полупрозрачной белизны.
-Я была очень удивлена, когда первый раз увидела человека, прыгнувшего с галереи вниз, — сказала она, — Это так смешно! Какое у него право было умирать? Неужели он думал, что принадлежал только самому себе — а не своему роду? Го… роду. Но ты не смешной, Мартынов.
Она заметила, что Мартынов совсем ничего не съел и истолковала это по-своему. Поднесла руку к сковороде и обмакнула алебастровый палец в ещё горячий соус. Она подержала его во рту, раскладывая давно знакомый вкус концентратов на тонкие полутона и ища среди них знакомые. Потом она вытерла палец о фартук и сказала:
-Ешь, — заявила она с уверенностью, об истоках которой Мартынов знать ничего не хотел, — Не бойся. Тут нет ничего похожего.
Во время еды, Мартынов, нет-нет, да поглядывал на её неестественно алые, как химический краситель, губы.
В самом деле, ведьма, думал он глядя на то, как она ест. Аккуратно берёт кусочки жаренника. Претворяет обычную еду в привычную ей человечью плоть.
На краю кусочка собралась капля прозрачного сока, окрашенного добавленными Юкой приправами.
Кап!
И в кровь.
Наваждение было таким реальным, что не сразу исчезло, когда губы Юки задвигались что-то произнося. Он мог думать лишь о том, что будет, если ей захочется его крови. Вопрос — понравится ли морлоку его кровь или нет — был так важен!
Он поглядел на застывшую на полпути от тарелки ко рту вилку и держащую её, белую как иней, руку и лениво бьющиеся, у запястья жилку, мышцу. Он же легко сможет прокусить эту тонкую бледную кожу и добраться до её крови и мяса.
— Всё нормально, — ответил он говорившей ему что-то, что он не слышал Юке, — Просто ты очень красивая.
Она удивлённо замолчала. И Мартынов понял, что он не угадал её вопрос. Если это вообще был вопрос.
Она, в самом деле, была очень красива.
Только красота её не принадлежала привычным для Мартынова трём измерениям человеческого тела. Она сейчас уронила вилку, прижала руку ко рту и, во весь голос, смеялась над его словами. И над самим понятием красоты- так как её привыкли определять в Городе.
Но она была красива.
Мартынов сказал сущую правду.
Любой, у кого есть глаза и кому бы повезло увидеть её выходящей на пешеходную галерею, чтобы полюбоваться на сияющие огни бетонной бездны Города, подтвердил бы это.
И уж тем более тот, кому повезло с ней обедать за одним столом.
И тут он подумал, что Юка тоже, когда-нибудь, умрёт. Может быть, даже прямо сейчас, за столом. И тогда её тоже кто-нибудь съест. Ревность к тому, кто вместо него отведает её сладкое белоснежное мясо затмила ему глаза. Он помотал головой и старался сосредоточиться на чём-то обыденном, простом. Знакомом. Он отломил вилкой кусочек жаренника, положил в рот и стал медленно жевать, стараясь наслаждаться каждой капелькой мясного сока, касающегося его языка.
А вдруг, пришла неожиданно к нему мысль, вкус у его мяса в точности такой как у биологического? В конце концов, какое ещё тут мясо можно было найти для дублирования в чанах, если не человечину? Не у Тварей же брать искажённые мутациями клетки.