Ответ на этот вопрос явно как-то угрожал его душевному спокойствию. Но Мартынову не было дела до целой бури чувств, бушевавших сейчас воротом отутюженной белой директорской рубашки, который ему пришлось расстегнуть — иначе бы его навреняка порвал ходящий вверх-вниз, будто поршень в машине, кадык:
-Я уверен, что датчики и все составляющие сети, вплоть до устройств контроля целостности кабелей, работали безотказно, — говорил он, — А значит, причиной гибели ремонтной группы, выдвинувшейся к месту обрыва, и двух взводов корпуса Ликвидации стала не незамеченная аппаратурой Волна или её Твари. Выжившие расскажут о настоящих причинах гибели группы.
Это была надежда. В сказанных Мартыновым словами теплилась, как гниющий ил на дне охладительного контура, надежда. Ведь среди тех жизней, о которых, не только как о философской категории, постоянно думал Мартынов, была и его собственная. Это была надежда и жила она недолго — столько сколько и живут все феи.
Услышав эти слова, Роу как-то сразу успокоился. Он сложил свои, мгновенно обрётшие покой руки, домиком и ответил:
-Выживший есть. Один. Но он вам не поможет, Мартынов. Вас к нему не пустят. Да и нечего вам там делать — говорить он всё равно не может.
Увидев, что Мартынов готов задать новый вопрос, он тут же прибил его хлопком ладони о чёрную столешницу. Как надоедливую муху.
-Он — всего лишь кусок мяса в нательной рубашке и исподнем, лежащий на госпитальной койке. С тех пор, как его принесли в госпитальный блок, он ни разу не открыл глаз и ничего не говорил. Даже не бредил. Врядли он проснётся до тройки ОСО, Мартынов.
Роу сейчас было очень хорошо. Мартынов же падал в бездны обратной пропорциональности его хорошему настроению.
-Я не имею отношения к корпусу внутренней безопасности, — пожаловался директор, — Так что, пока вы не арестованы. Но, вероятно, скоро будете. Считаю своим долгом сообщить вам об этом.
Тогда Мартынов встал и заявил, что ему, как и всякому работнику на вредному для здоровья производстве, положен семисменный отпуск.
— Пожалуйста, -ответил ему немного удивлённый таким поворотом разговора Роу и одной фразой вернул нависавшего над ним Мартынова обратно на стул, — Пишите заявление.
Дрожащее перо брало слишком много чернил, часто цеплялось за дефекты бумажного листа и потому буквы расплывались в здоровенные мокрые кляксы. Тогда перо яростно чиркало, рвало бумагу и принималось писать заново -на новом листе.
Роу пожал плечами, достал авторучку, и, покрутив колёсико поршня, набрал чернил из той же чернильницы. После чего, не спеша, проставил свою аккуратную подпись под детскими каракулями в которые, в одночасье, превратился аккуратный, академически стройный почерк Мартынова.
Это было очень странное чувство. Его толкали в переходах, задевали локтями на лестницах, наступали на ноги, когда он входил или выходил из лифтов. И даже, один раз, в Главной Галерее, пребольно задели плечом, когда он стоял, задрав голову. Межэтажный вертикальный проспект всегда завораживал. Нечто гипнотическое было в бесконечных лестницах, открытых галереях, лифтах в прозрачных шахтах, перилах, ограждениях, стальных прямоугольниках гермодверей.
Когда-то, давным-давно, ещё до рождения Мартынова, кумулятивный спецзаряд Казарина ударил в бетонную плоть Здания бесконечной волной разрушения. Он пробил горизонтальный туннель, уходящий на много кликов от штольни, где был заложен. Потом, когда активность стен чуточку спала и там стало возможным находится хотябы несколько минут и не терять сознание, пришли войска Ликвидации и Биологической Защиты. Они обезопасили подходы к туннелю.
Тонны дезактивирующего раствора, обмывшего каждый метр бесконечного туннеля из переплавленного радиоактивным огнём в обсидиановую темноту бетона, утекали в трубы пока газоразрядные трубки дозиметров стали щёлкать там не чаще, чем в коридорах блока. И только тогда пришли Строители. Они перекрыли туннель быстровозводимой временной стеной из пенобетона, начали укреплять его своды и сооружать обделку. После того, как из чёрного камня, истыканного порами разрушенных коридоров, коммуникаций и стандартных жилячеек туннель превратился в огромный серый многометровой толщины цилиндр скалобетонного гермопанциря, началось строительство Межэтажного Проспекта. Или просто-Города. И нечего думать, что можно было обжить весь пробитый туннель. Но часть-можно.
На самом дне серой трубы помещались заводы, атомные котлы, водяное хозяйство Города, железнодорожные пути и иные, тому подобные вещи, которым требовалось пространство. Вверх, по стенам туннеля, уходили огромные световые пластины из тысяч и тысяч ламп, почти до самого потолка, освещавших Город и не гасших никогда на памяти инженера Мартынова. Рядом с ними бился пульс закованных в кварцевое стекло шахт грузовых и пассажирских лифтов. Поверх гермопанциря нарастили все необходимые коммуникации, каркас, вторичную обделку –всё, что позволило обустроить в стенах стандартные жилячейки для десяти тысяч жителей, спешивших к нужным лифтам и лестницам по открытым пешеходным галереям. Страшно подумать, сколько времени потребовалось, чтобы всё это было построено и, наконец, обжито.