Город медленно рос, расширялся и потому строительство продолжается даже сейчас. Продолжится и без него. На дезактивированных участках, поперёк туннеля, возведут новые временные стены, будут бесконечно долго работать над металлическим каркасом будущего гермопанциря. А от завода, всё также, будут требовать налаженного производства новых датчиков биологической опасности — в первую очередь для Строительства.
Штука простая, на самом деле, этот датчик — простая схема, реагирующая на изменение ёмкости измерением эталонной частоты колебательного контура. Чьё-то появление, поток биомассы изменение магнитного поля — всё заметят. Ломать там нечего- два стержня у стен коридора. Всё остальное скрыто в небольшой нише, под бронекрышкой на четырёх огромных болтах. Собственно, к замене кабелей и стрежней, чаще всего, и сводится ремонт. А идущие от датчиков сигналы проанализирует ЭВМ и решит-включать ли тревогу. Когда-то, такие их пытались дополнять более сложными анализаторами, но процент ложных срабатываний уменьшился ненамного, а трудозатраты и процент отказов электроники — наоборот, выросли значительно. И всё оставили как есть.
Это было очень странное чувство. Инженер испытательного участка завода Точной Техники Мартынов, без пяти минут приговорённый к расстрелу, пытался забыться, потеряться на бесконечных, горизонтально-вертикальных хордовых, диаметральных улицах и проспектах Города. Хотябы пять минут не думать о своей работе, о скором суде и казни — но именно Город, не давал ему забыться. Каждый раз он находил новый способ, напомнить Мартынову кто он такой есть и что на его костях, до сих пор, осталось немного плоти.
Город постоянно напоминал ему, что он ещё живой. Как мог. Звуками. Светом ламп. Ударами локтей и грубыми словами вслед. Запахом пищи от которого сводило голодный живот.
Всё живое хочет жить. Смириться со скорым судом и расстрелом Мартынову мешало то, что он всё-таки ещё жив. А что он хотел ещё услышать, бродя по улицам Города? Успокаивающую колыбельную смерти? Город был воплощением жизни, рвущейся сквозь бетонную плоть вселенной. Он хотел жить. Несмотря ни на что. Ему было плевать насколько он нереален. Это была Жизнь-буйная, цветущая там, где по всем законам, она должна зачахнуть и умереть. Жизнь, которая не спала никогда. Жизнь жестокая, безжалостно пожирающая себе подобных, своих детей, своих матерей. Тех, кто выше и тех, кто ниже. Всё ради того, чтобы продолжаться во времени и пространстве дальше и дальше, и дальше...
Пещерные грибы взламывают бетон.
Мох растёт в вентиляции несмотря на самые жестокие химикаты.
Город разорвал сотни кликов тесноты, темноты и угрюмых бетонных плит- чтобы родиться. И до сих обживал ад, откуда, несмотря на фильтры, движения воздуха до сих пор доносили радиоактивную пыль давнего взрыва.
Мартынов, маленькая клетка огромного организма Города, тоже хотел жить. Как и весь Город.
«Но как?»
Он не понимал, как ему бороться.
Грибы ломают бетон потому что в них гигантское давление воды.
Мох приспосабливается к отраве.
У жизни, обычно, есть понимание того, что как нужно бороться.
А у него?
Прятаться в пустых жилячейках города? Да, говорят, такие люди есть. Но получится ли так жить у него? Сколько-то он, положим, протянет. Код замка можно взломать, отсутствие отопления -потерпеть. Воздух есть, вода- везде будет течь из крана, давление поддерживается во всей системе сразу, автоматически.
А потом, либо его найдут безопасники, либо он умрёт от голода — ведь распределение пищи централизовано. Вот сейчас, Мартынов может зайти в любую столовую. Его покормят. Только сперва автомат потребует его карту, на которой записано количество расчётных рабочих часов, выработанных им за этот большой цикл и приведённых к единому знаменателю по специальным коэффициентам для его профессии. Фотоэлемент считает их. И шифратор проставит отметки-пробоины о том, сколько эквивалента труда списано с его карты за, скажем, тарелку целлюлозной каши с синтез-сахарозой. И в следующий раз, сумматорная машинка вычтет это число из записанного эквивалента. И если остаток будет отрицательным или равным нулю-его запросто могут и не обслужить. Он на эту еду ещё не наработал. К тому уже, каждая такая карточка имеет свой номер в сквозной нумерации завода и потому безопасники, если захотят, смогут легко вычислить те столовые или кафе, где он чаще всего обедает. Даже если допустить, что он будет обедать всё время в разных местах, то такая карточка имеет свой срок — ровно один большой цикл. После чего заменяется в бухгалтерии, где на шифраторе ему перенесут остаток со старой на новую. А старую-уничтожат. Он может тянуть свои трудочасы неизвестно сколько, но к концу большого цикла осталось ли что-то на старой карточке или нет не будет иметь абсолютно никакого значения. Не говоря уже о том сколько внимания привлечёт попытка воспользоваться «старой» карточкой. Таким образом, долго питаться по ней он не сможет.