— Заходи, — раздался голос из царившего за дверью полумрака, — Только быстро.
Из-за двери высунулась показавшаяся ему вполне человеческой рука. Она, эта рука поманила Мартынова.
«Туда, где меня и съедят».
Из-за двери выглянуло лицо.
Именно такое, какое он ждал. Лишённые белков глаза смотрели с бледно-костяного лица, которое в отраженном неярком красном свете казалось розовым.
Две чёрные дыры огромных глаз, белое лицо, тонкий нос, белые волосы, полупрозрачные губы, которые были красными только в свете индикаторов замка… Мартынов не успел как следует разглядеть смотревшую на него и звавшую к себе нежить.
Просто так было надо и он шагнул.
За стеной выло, шептало, колотилось о бетон.
Нельзя. Нельзя прислушиваться к этим звукам. И думать о них нельзя.
— Боишься?! -спросила его из глубины комнаты нелюдь, — Не бойся. Даже самый слабый твой Страх зовёт Волну. Даже если будешь умирать -умирай молча и без страха.
«...умирай молча и без страха»
Нет, Мартынову хотелось кричать.
— Это надолго.
— Боишься? — смеясь, спросила она у раздевавшегося рядом из-за тесноты Мартынова. Обернувшись, чтобы ответить он увидел, что та, стоя к нему в пол-оборота, стягивает серебристое, словно из стального проката, платье через голову. Под платьем, на худом, настолько худом теле, что под бело-серой кожи которого проглядывали ребра, совсем ничего не было. Во всяком случае, он успел заметить вольно плясавшие, чем-то похожие на массивные носовые обтекатели атомных локомотивов, груди. Нечаянный удар локтем вывел его из прострации и ор отвернулся, пока знахарка ничего не заметила.
Да нет, должно же быть, конечно же должно там хоть быть какое-то белье… Она же не дикарка какая-то! Во всяком случае, больше — нет, верно?
Просто в этом полумраке, неловко скользнувшим взглядом, он ничего не успел заметить, вот и все. Да и, вообще смотреть не стоило.
И тут он заметил, что больше не слышит звуков снаружи. Да ему и дела до них больше не было. Гораздо приятнее было вспоминать— что же ему удалось разглядеть на оказавшейся совсем не страшной ведьме..
Боишься? - повторила она, когда гость поспешно нырнул под одеяло.
— У меня всё-таки была жена, — сердито буркнул в ответ Мартынов, стараясь глядеть только в потолок. Как-то всё равно не складывались в его голове случайное посещение гадалки…то есть, знахарки Юки и то, что он сейчас лежит в её постели, в одном исподнем.
-И у меня кого-то были три мужа — ответила Юка, но смеха в её голосе уже не было, — Все меня тоже боялись. Ложились спать только вчетвером. Если кого-то из них не было, то я спала одна. Только вчетвером. Я и они. И всё равно боялись. Все мор-лок боятся своих мор-лик, — Последние слова звучали как гаснущая песня последней струны. Грусть смешанная со смирением в котором не было никакой, даже глубоко скрытой надежды.
Она привстала, потянулась, почти легла на него грудью и, наконец, дотянувшись верхней правой рукой, схватила с единственного стола, служившего ей и гадальным, и обеденным, и кухонным, лежавший с краю нож. Занесла его (В тот момент Мартынову показалось, что над ним) и быстрее, чем несчастный гость успел заметить, вонзила его в матрас между ними. Нож ушёл в кровать до рукояти.
—Вот, — сказала она абсолютно серьёзно, нависая над ним. Сбившееся вниз, к самому низу живота, одеяло сохраняло лишь минимально возможные приличия. Красные, во мраке темные, маленькие соски, качались как маятник часов, вбирая в себя инерцию её движения, пусть поспешного, но ведь продиктованного не только непониманием, но и искренней заботой о нем. Вбирая в себя всю дрожь и страх Здания, через которое шла Волна. В её черных, -абсолютно черных!- глазах сверкали зайчики отраженного света.
Четырехрукая ведьма, от века не знавшая других одежд, кроме пушистой шкурки шарабхи - восьминожки, маленькой пещерной собачки, едва ли что-то скрывавшей и во время спокойной ходьбы, а сейчас, и вовсе, то и дело высоко-высоко подпрыгивавшей на бедрах от бешеного ритма движений, то и дело бесстыдно обнажая черный треугольник лона. Ведьма плясала на берегу чашеобразного озера и суть этого ритуала ускользала от инженера. Его делом было неподвижно стоять, даже когда она задевала его своими широкими мягкими чреслами. Стоять и молчать. Но никто не запрещал