Опасные видения [сборник litres]

Господь, я существую! И не говори,
Как говорил Крейну, будто это
Не делает тебя обязанным предо мной.
Я человек; я уникален.
Я швырнул Хлеб в окно,
Нассал в Вино, выдернул пробку
Из дна Ковчега, срубил Древо
На растопку, а если б был Святой
Дух, я бы его освистал.
Но я знаю, что все это
Ни черта не значит,
Что ничто не значит ничего.
Что «есть» есть «есть», а «не» – не «не»,
Что роза это роза это,
Что мы здесь и не будем здесь,
И это все, что мы можем знать!

Рескинсон видит, что Чайб идет к нему, взвизгивает и пытается улизнуть. Чайб хватает полотно «Пса песней» и бьет Рескинсона по голове. Лускус в ужасе возмущается – не из-за вреда здоровью Рескинсона, а из-за целости картины. Чайб разворачивается и таранит Лускуса краем ее овала.

Земля вздымается, как тонущий корабль,
Ее хребет почти переломлен потоком
Экскрементов из небес и пучин,
Что Бог в своей страшной щедрости
Даровал, услышав крик Ахава:
Дерьмо собачье! Дерьмо собачье!

Рыдаю при мысли, что это Человек,
А это – его конец. Но погодите!
На гребне потопа – трехмачтовик
Старинного вида. «Летучий голландец»!
И вновь Ахав за штурвалом.
Смейтесь, Мойры, глумитесь, Норны!
Ибо я Ахав и я – Человек,
И хоть не пробить мне дыру
В стене Видимого,
Чтобы выхватить пригоршню Существующего,
Я все же буду бить.
И мы с моей командой не сдадимся,
Хоть палуба трещит под ногами
И мы тонем, растворяясь
Во всеобщих экскрементах.

В миг, что будет вечно
Гореть в Божьем оке, стоит Ахав
На фоне пылания Ориона:
Сжат кулак – кровавый фаллос,
Как Зевс, демонстрирующий итог
Кастрации своего отца Крона.
А затем он и вся команда
Ныряют сломя голову
За край света.
И как я слышал, до сих пор они
П
а
д
а
ю
т

Чайб превращен в дрожащую кучку разрядом электродубинки болгани. Приходя в себя, он слышит голос Дедули из передатчика в своей шляпе:

– Чайб, скорей! Аксипитер вломился в дом и пытается пробиться ко мне в комнату!

Чайб вскакивает и с боем проталкивается к выходу. Примчавшись к дому, он, запыхавшись, видит дверь в комнату Дедули открытой. В коридоре стоят налоговики и техники. Чайб врывается к Дедуле. Посреди комнаты стоит Аксипитер, бледный и дрожащий. Нервный камень. Он видит Чайба и отшатывается:

– Я не виноват. Мне пришлось вломиться. Только так я мог узнать наверняка. Я не виноват – я его не трогал.

У Чайба спирает дыхание. Он не может вымолвить ни слова. Присаживается и берет руку Дедули. На голубых губах того – слабая улыбка. Теперь он сбежал от Аксипитера раз и навсегда. В его руке – последняя страница его рукописи.

Через балаклавы ненависти они стремятся к богу

Большую часть жизни и я видел лишь горстку истинно преданных и великое множество истинно равнодушных. Но вот новый дух. Как много молодых людей воскресили – не любовь к Богу, а бешеную неприязнь. И это вселяет в меня радость и силы. Молодежь вроде моего внука и Руника святотатствует и тем сам почитает Его. Если б они не верили, они бы о Нем и не задумывались. Теперь у меня есть уверенность в будущем.

В клети к лете

Чайб и его мать, во всем черном, входят в метро до уровня 13В. Оно освещается стенами, просторное и бесплатное. Чайб называет фидо-кассиру пункт назначения. За стеной производит вычисления белковый компьютер – не больше человеческого мозга. Из щели выскальзывает закодированный билет. Чайб забирает его – и они входят в док, большую плавную нишу, где он вставляет билет в другую щель. Выезжает новый билет, механический голос повторяет данные с него на мировом и лос-анджелесском английском – на случай, если они не умеют читать.

В док выстреливаются гондолы, постепенно останавливаются. Они без колес – плывут в постоянно подстраиваемом гравитонном поле. Части стены дока разъезжаются, пропуская пассажиров в гондолы. Пассажиры входят в предназначенные им шлюзы. Шлюзы сдвигаются вперед; их двери открываются автоматически. Пассажиры переходят в клети гондол. Садятся и ждут, когда над ними закроется защитная сетка из особого сплава. Из углублений корпуса выезжает прозрачный пластик и, смыкаясь, образует купола.

Гондолы дожидаются, когда путь будет свободен, – их автопилот подстраховывается белковыми компьютерами. Получив добро, они медленно передвигаются из дока в трубу. Замирают в ожидании очередного подтверждения, сверяясь три раза за считаные микросекунды. Затем они влетают в трубу.

Вжух! Вжух! Их обгоняют другие гондолы. Труба светится желтым, словно наполнена электрифицированным газом. Гондола мгновенно ускоряется. Некоторые их еще опережают, но скоро чайбовскую не может догнать никто. Округлая корма гондолы перед ними – блистающая добыча, которую не нагнать до самой стыковки в предназначенном доке. Гондол в метро не так уж много. Несмотря на стомиллионное население, движение на маршруте «север-юг» редкое. Большинство лос-анджелесцев не выходят из самодостаточных стен своих кладок. В трубах «восток-запад» движение оживленнее: небольшой процент предпочитает общественные океанские пляжи муниципальным бассейнам.