В полках и сотнях царила всемогущая старшина, которой жители единодушно грозили Страшным судом на том свете, потому что на этом, видно, ничего с ней поделать нельзя. Полковую старшину, то есть начальство в округе, представляли полковник, полковой обозный — командующий артиллерией, судья, писарь, хорунжий — хранитель знамени. Старшина сотенная — атаман, писарь, хорунжий, есаул. Крестьянами управлял войт, в городах правили городовые атаманы. А наверху помещалась генеральная старшина — гетман, генеральный обозный, генеральный писарь, два судьи, подскарбий, то есть казначей, и прочие крупные чиновники.
Должности старшины считались выборными, но это лишь так говорилось, а посты получали приближенные гетмана, умевшего заставить казаков избирать нужных ему помощников. То же происходило в сотнях и полках — атаманы и полковники выдвигали своих людей, чтобы держать в собственной власти всю округу, захватывать казачьи и крестьянские земли. Способов к тому было много: получить сотни десятин с деревнями в награду от гетмана, заставить крестьянскую общину принести свою землю «в дар» атаману, то есть заставить мужиков подписать дарственную грамоту, проще всего — захватить силой.
Осмотревшись в Ахтырке, Порошин приступил к своему поручению. Он взял в полку лошадей, коляску, Огарев назначил к нему ездового и вестового — и Порошин пустился разъезжать по Малороссийской губернии. Он искал и находил офицеров, производивших генеральную опись, а попутно всматривался в состояние края, благодатного по своей природе и неудобного для крестьянского и казачьего люда по причине гнета старшины и помещиков.
Штаб-офицеры, посланные Румянцевым для описи, встречались во всех полках. Порошин, приезжая в село, иногда видел, как добывались от крестьян потребные сведения.
Прибывшие с офицером солдаты заходили в каждую хату и выгоняли народ на улицу. Офицер выстраивал собранных в две шеренги, бабы напротив мужиков, и принимался их считать, тыкая в грудь пальцем. Следом шел капрал с углем или мелом в руке и чертил сосчитанному на одежде крест. Такой человек теперь мог приводить свою скотину — ее тоже надо было осмотреть и записать. Бычий рев, коровье мычанье, блеянье овец, заливистый лай собак, людские крики, военные команды, густая ругань вызывали беспокойное настроение у поверяющих, они путались в цифрах, выстраивали шеренги снова, опять пригоняли скот — и в таких упражнениях проводили дни с утра до темноты.
От помещиков требовали документы на владение землей. Часто господа их показать не могли, потому что занимали земли силой или обманом и, вероятно, с помощью подарков и денег заставляли ревизора признавать их права действительными.
Бывал Порошин и в украинских городах, удивляясь тому, что большинство их принадлежит частным владельцам. Жители платили налог не правительству, а хозяину города, например, гетману или подскарбию, и выполняли для него разные повинности. Гетман и другие владельцы клали деньги в свои кассы, богатели, а государство недосчитывалось доходов.
Обитатели городов, убеждаясь в том, что их довели до состояния полукрепостных людей, покидали дома, уходили в казаки, в гайдамаки. Кто побогаче — начинал разносную торговлю. Города заметно пустели, и промыслы забывались.
Школы на Украине были, в Киеве более ста лет уже существовала Киево-Могилянская духовная академия, откуда вышло немало образованных монахов и священников. Но светские науки еще не получили распространения.
Порошин решил посоветовать генералу Румянцеву непременно во всех городах открыть школы, чтобы учить детей читать, писать, считать — и петь. Украинцы любили музыку и пели очень хорошо, о чем в Петербурге знали не по рассказам, — тайный муж императрицы Елизаветы Петровны граф Алексей Разумовский на первой ступени своей карьеры был придворным певчим. Где можно, школы следовало также открыть в больших селах и деревнях.
Платить жалованье учителям, рассчитывал Порошин, придется из городских доходов и с учеников имущих брать за науку деньги, а бедных принимать без всякой платы. Сельские школы должны содержаться помещиками и прихожанами. Учителями в них будут дьяконы и дьячки, им надо прибавлять за то жалованья…
Генерал Румянцев приехал из Петербурга поздней осенью, в конце октября. Порошин явился к нему в Глухов и доложил обо всем, что видел и что думает о своих наблюдениях, но писать отчета не стал и попросил отпустить его в Старооскольский полк, на место, которое было ему доверено.
Румянцев был очень любезен, благодарил за труды, однако уезжать из Глухова не разрешил.