Первые минуты обеда прошли в молчании, потом завязался разговор о дипломатии. Теплов похвалил ум и опыт графа Петра Андреевича Толстого, русского министра при турецком дворе во времена царя Петра Первого.
— Когда царевич Алексей от отца бежал, — сказал Теплов, — Петр Андреевич его разыскал, улестил и в Россию без конвоя сумел привезти.
— Изворотлив и ловок был, как бес, — заметил Никита Иванович. — Он в стрелецких бунтах участвовал, Милославским служил против молодого царя Петра Алексеевича — и сухим из воды вышел, кругом оправдался. Государь числил за ним грехов немало, но ценил за то, что умен. Случалось, когда в компании подопьет, — с ним это нередко бывало, — и Толстой тут, государь снимет с него парик, по плеши колотит и приговаривает: «Голова, голова, кабы не так умна ты была, давно б я отрубить тебя велел…»
— А Толстой? — спросил Петр Иванович.
— Смеется. Как иначе на такие слова ответишь?
— У нас в Голштинии говорили, что царевич Алексей не от болезни скончался, — многозначительно сказал Сальдерн, оглядывая собеседников.
— Отец сына приговорил казнить, только и всего. Близ царя — близ смерти, пословица молвит, — сказал Теплов. — Да чуть ли не сам свой приговор исполнил. Удивительно, что писатели наши на этот случай трагедии не сделали. Нельзя к тому сыскать материю изобильнее.
— Таких материй у нас предостаточно, — заметил Иван Григорьевич Чернышев. — Артемия Петровича Волынского помните? При государыне Анне Ивановне кабинет-министром состоял, генеральное рассуждение о поправлении внутренних наших дел составил…
— И что же? — спросил цесаревич.
— С герцогом Бироном, в ту пору всесильным, не поладил, надеялся, что государыня его защитит, — ан вышло не так. Волынского арестовали, подвергли пыткам. Поднятый на дыбу, во всем повинился, чтоб избавиться от мук, и смерть жестокую принял. А он перед отечеством ни в чем не проступился. Разве деньги ему всегда были надобны…
— Взять Долгоруких князей, — продолжал свою тему Теплов. — Княжна Екатерина царской невестой была, хоть жених, государь Петр Второй, едва четырнадцати годков достиг. Князь Иван Алексеевич первым другом ему был, все с ним на охоту ездил. Настало другое царствование — и Долгоруких обвинили, что злоумышляли они против новой государыни, разослали кого куда — в Березов, в Пустозерск, в Соловки, — а через несколько лет показалось этого мало, и головы им поотрубали…
Гофмейстер великого князя осуждающе посмотрел на Теплова. Тот показал, что понял намек и придержит язык.
Петр Иванович Панин увидел эту немую сцену и переменил разговор.
— У нас любят говорить, господа, — обратился он к сотрапезникам, — что один или другой посол не весьма умен. А я спрошу: зачем ему быть умным? Пусть он и плох, да ведь он от своего правительства может быть снабжен всеми наставлениями, и при чужом дворе никто не узнает, какой у него самого ум.
— Наставления тоже с умом исполнять надобно, — улыбнулся Иван Григорьевич Чернышев, — не параграф, не букву, но самое дело.
— Какую не букву? — спросил Павел.
— Сейчас объясню, ваше высочество, — ответил Иван Григорьевич. — В старинные времена, при государе Алексее Михайловиче, окольничий царский Потемкин Петр Иванович отправлен был послом в Англию, и еще велели ему взять мимоездом аудиенцию у датского короля. В инструкции, как во всех странах водится, было накрепко прописано, что представляет он особу государя и никак не должен уступать преимуществ, столь высокому сану присвоенных. Потемкин прибыл в Копенгаген, датскую столицу, — и вот незадача: король болен и лежит в постели. А дело посольское отлагательства не терпит. Да хоть бы и принял его король, как они разговаривать будут? Король не встанет, а русский посол перед ним на ногах? И выйдет оттого российскому государю поношение. В инструкциях казус такой не предусмотрен был. Посылать гонца в Москву — месяца два пройдет, пока ответ получишь…
— И что же придумал ваш Потемкин? — с любопытством осведомился Строганов.
Никита Иванович, вероятно, знал эту историю, известную в дипломатическом мире, но внимательно слушал рассказчика.
— А Потемкин пошел к датским министрам и говорит: «Ничего, что король ваш не встает. Раз он может меня выслушать и свой ответ дать намерен, поставьте мне подле него другую постелю. Я лягу и в такой позиции с королем поговорю. Ждать же времени отнюдь не имею».