— Неужели поставили? — спросил Строганов.
— Датские министры люди были умные и не мелочные. Они дружбой с Россией дорожили. Попробовали Потемкина урезонить, да какое там! Принесли в опочивальню еще одну кровать. Она была меньше королевской и не столь пышна, но Потемкин спорить не стал и, лежа на ней, посольство свое исправил. Каков?
Собеседники весело смеялись.
— Согласен, — сказал Петр Иванович, — ваш посол показал свою хитрость, сумев обойти строгости церемоний. Но говорил ведь он то, чем его в Москве зарядили другие головы, сортом повыше. Главное — надобно, чтобы министры, внутри страны управляющие, с ясным разумом были. И я скажу, что нам скорее без хороших фельдмаршалов обойтись можно, чем без таких первостатейных министров.
— Не в министре дело, — заметил Теплов. — Он каким угодно быть может, лишь бы ему секретарь умный достался, мог все дела исполнить и всем угодить.
— Вот-вот, — возразил Петр Иванович, — знакомые слова. Прежде также всегда говаривали, что в полку больше всего надобен исправный майор — от него, мол, а не от командира полка, зависит порядок. А ныне говорят — и справедливо! — что нужны хорошие полковники, а под их предводительством и майоры, и все остальные офицеры будут хороши.
Никита Иванович поддержал брата:
— От министра зависит, чтобы дела в порядке велись, и он своих подчиненных тому учит. Сколько ни доводилось мне отправлять министерских дел, всегда своими подчиненными бывал доволен — и оттого, что знаю каждого и ведаю, что кому поручить могу.
Великий князь ел треску с горчицей и как будто не вслушивался в разговор старших. Так ли это было на самом деле, Порошин не знал. Про себя же посетовал, что гости не соблюдали пристойность, выбирая темы для беседы, и что Никита Иванович не служил примером своим сотоварищам.
И это было самое важное впечатление Порошина от первого дня, проведенного на новом поприще.
В свое время императрица Елизавета Петровна приказала Панину сочинить план воспитания великого князя. Он повиновался и написал проект, который назвал в уничижительном для себя тоне, так:
«Всеподданнейшее проявление слабого понятия и мнения о воспитании его императорского высочества государя великого князя Павла Петровича».
«Слабое понятие», конечно, значило: самое сильное и правильное, — Панин был уверен, что никто лучше его не знает способа воспитывать государей, он видел, как это делалось в Швеции, слышал, чему учили в других государствах. Но ведь при дворе и каждый думал одно, а говорил другое.
Панин писал, во-первых, о том, что наибольшей милостью от бога народу бывает утверждение на престоле боголюбивого, правдосудного и милосердого государя. Религиозной императрице следовало прежде всего говорить о боге, тогда проходило и все остальное. Второй пункт — подданные, нужно помнить о них. Добрый государь не имеет и не может иметь своих интересов и своей славы отдельно от народов, населяющих его страну.
Это все так, но педагогические идеи Панин формулировал смутно. Необходимо, чтобы в мальчике с детства произросли склонность и желание подражать добру, отвращение к делам худым и честности повреждающим. Главное — учить нужно закону божьему, все другое приложится: Панин знал, что так рассуждала императрица. Кроме того, от наследника надобно удалить всякое излишество, великолепие и роскошь, искушающие молодость. Но тут не переусердствовать! Великий князь должен знать и помнить, что цари — помазанники божьи, наместники бога во плоти на грешной земле…
Записка Панина понравилась Елизавете Петровне и была апробирована, то есть утверждена для исполнения полней. Однако императрица сочла нужным дать гофмейстеру Павла и свою инструкцию. В ней говорилось не о науках, а о развитии у великого князя нравственных принципов. Верно, царь — помазанник, но забывать о боге, который его так возвысил, отнюдь не должен. Добронравие, снисходительность и добродетельное сердце больше всего нужны человеку, коего бог возвышает над всеми другими людьми. Такие внутренние чувства возбуждаются лишь воспоминанием о равенстве, в котором все состоят перед создателем-богом. Это источник человеколюбия, милосердия, кротости, правосудия.
«Мы повелеваем вам, — писала Панину Елизавета, — оное полагать главным началом нравоучения его высочества и беспрестанно ему о том толковать… На сем основании не токмо не возбраняем, но паче хощем, чтобы всякого звания, чина и достоинства люди доброго состояния, по усмотрению вашему, допущены были до его высочества, дабы он чрез частое с ними обхождение и разговоры узнал разные их состояния и нужды, различные людские мнения и способности, такоже научился бы отличать добродетель и принимать каждого по его чину и достоинству».