Один совет показался ему полезным.
«Умные разговоры подобны кремням, — писал аббат, — которые из холодного и крепкого своего корпуса огненные искры дают, ежели один о другой ударить… Обходительство с двумя или тремя умными людьми лучше науки всех школьных мастеров и педантов („вралей“, — разъяснил переводчик). Откровенные таких мудрых людей разговоры отворяют у человека природным неведением запертый ум и больше в один час покажут, нежели человек в три дня из книг научиться может».
В книге французского философа Мишеля Монтеня «Опыты» Порошин прочитал, что в древнегреческих Афинах умели хорошо говорить, а в Спарте — хорошо действовать. Там учили разбивать обманы словесных хитросплетений, здесь — сбрасывать путы страстей и сопротивляться ударам судьбы; там заботились о словах, здесь — о деле, там непрестанно упражняли язык, здесь — душу. Не удивительно поэтому, что когда Антипатр потребовал у спартанцев заложниками пятьдесят детей, они ответили не так, как могли бы ответить мы, и предложили: лучше возьмите сто взрослых мужчин. Столь высоко ставили они воспитание, получаемое детьми на их родине, и опасались, что дети-заложники не получат его, будут плохими гражданами.
Порошин узнал также, что старшие сыновья персидских царей, которых впоследствии ожидала власть в государстве, воспитывались по-особому. Новорожденного отдавали на попечение не женщинам, а евнухам, заслужившим доверие царской семьи. Они растили мальчика здоровым и на восьмом году начинали приучать к верховой езде и охоте. В четырнадцать лет ему назначали четырех воспитателей — самого мудрого человека в Персии, самого справедливого, самого умеренного и самого доблестного. Первый учил его верить в бога, второй — никогда не лгать, третий — властвовать над своими страстями, четвертый — ничего не страшиться.
Из рассказов немца-профессора Якова Штелина, учителя Петра Федоровича, Порошин знал, какое образование получил бывший государь, точнее — насколько был он малообразован.
Шести лет у себя в Голштинии начал Петр солдатскую службу, стал ходить в караулы — крошечный мальчик! Маршировка, развод, ротный смотр, парад были его любимым занятием и развлечением, других он знать не хотел. С ним пытались заниматься латинским языком — в те годы латынь открывала дорогу к учености, — принц не учил слов и не запоминал объяснений.
На десятом году отец произвел Петра в секунд-лейтенанты — мальчик заплакал от восторга и выбросил в окно латинские книжки.
Тринадцати лет, в декабре 1741 года, он поехал в Россию — императрица Елизавета Петровна, тетка его, сестра матери, задумала оставить ему после себя российский престол. Да, собственно, другого выбора у нее и не было.
По отцу Петр мог предъявить права и на шведскую корону, и о ней придворные голштинцы думали с удовольствием. России никто из них не любил, и нелюбовь эта передалась мальчику. Воспитатели принца — Брюммер, Берхгольц, лакей Румберг, егерь Бастиан — поехали в свите Петра только потому, что надеялись разбогатеть в дикой северной стране, о сокровищах которой среди немцев слагались легенды.
В Петербурге голштинского принца объявили великим князем и наследником престола, а по военной части подполковником Преображенского полка — полковником была императрица Елизавета — и командиром первого лейб-кирасирского полка.
После этих назначений стали думать о воспитании наследника. Елизавета Петровна приказала русским министрам в иностранных государствах выспросить, как там обучают королевичей, и ей доложить. Свои планы представили и петербургские ученые люди. Проект Штелина оценили выше других, и сочинителя взяли ко двору великого князя.
— Не потаю, сударь, от вас, — рассказывал Штелин Порошину, — что великий князь до меня ничему не был выучен, разве только помнил несколько французских слов, манже да буар — есть и пить. От уроков он уставал, и я должен был с ним рассматривать картинки в книгах. Смотрел он только те, где изображалась война. Я показывал ему рисунки крепостей и говорил об архитектуре, рисунки пушек — и говорил о механике. Чтобы сказать об истории, я приносил ему старинные монеты и описывал царей, при которых они чеканились. На ландкартах я чертил пути движения войск Александра Македонского, Юлия Цезаря — так мы изучали географию.