— Сколько же на день бывало уроков? — спросил Порошин.
— Какие там уроки! — с огорчением воскликнул Штелин. — Великий князь мог сидеть на месте лишь пять минут. Даже танцам не выучился, а ведь как старался французский танцмейстер господин Лоде! Великий князь сказал ему: «Ваши танцы — пустяки. От развода караулов мне больше радости, чем от всех балетов». Каков?
Порошин слушал рассказы Штелина, ничем не выражая своего отношения к ним. Он хорошо знал, сколь опасна при дворе искренность.
Другой петербургский немец, Август Шлецер, сотрудник Академии наук, сказал Порошину, что великий князь должен старательно изучить историю, ибо для особы царского рода это самый необходимый предмет. — Учите вашего воспитанника, — требовал он от Порошина, — прежде всего истории. Никогда я так искренне не убеждался в практическом значении этой науки, как во время переворота, произведенного императрицей Екатериной. Все те невероятные ошибки управления, какие совершил сто пятьдесят семь лет назад известный Лжедмитрий Первый, повторил Петр Третий. Можно ли вообразить, что этот несчастный впал бы в такие ужасные ошибки, если б знал, к чему они приводят, то есть если бы не был он полным невеждою в русской истории? Никогда!
Много и смешного и полезного нашел Порошин в первой русской печатной книге, трактовавшей о воспитании юношества. Называлась она «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению, собранное от разных авторов повелением царского величества….». Книга была издана в 1717 году и начиналась букварем, содержавшим новый и старый алфавиты, то есть гражданскую, введенную Петром, и славянскую азбуки, а также славянские, арабские и римские цифры. Берущему в руки эту книгу словно бы предлагалось повторить, а может быть, и выучить, ежели не знал раньше, грамоту, чтобы читать затем «зерцало», или правила житейского обхождения, помещенные в книге вслед за букварем.
«В первых наипаче всего должны дети отца и матерь в великой чести содержать, — читал Порошин начальный параграф, им открывались правила. — И когда от родителей, что им приказано бывает, всегда шляпу в руках держать, а пред ними не надевать, и возле их не садитися, и прежде оных не заседать, при них в окно всем телом не выглядывать, но все потаенным образом с великим почтением, не с ними в ряд, но немного уступя позади оных в стороне стоять, подобно яко паж некоторый или слуга. В доме ничего своим именем не повелевать, но именем отца или матери; от челядинцев просительным образом требовать, разве что у кого особливые слуги…»
Этот пункт понравился Порошину. Обыкший с детства искренне уважать родителей, приученный в корпусе к воинской дисциплине, он отчетливо представлял себе систему подчинения, на которой были основаны и семейные отношения, и государственный порядок в России, и внутренне был согласен с этой системой. Но все же — как быть в рассуждении покойного государя Петра Федоровича? Если, как советует зерцало обхождения, содержать его перед лицом воспитанника в величайшей чести, будет ли это полезно впоследствии для русского государства? Что говорить, Петр Федорович был дурным правителем, и надобно стараться, чтобы сын, — нет, вернее сказать, цесаревич, — ни своим образованием, ни характером на него не походил, а пошел бы в свою матушку, именно в свою родительницу — ныне здравствующую императрицу Екатерину Алексеевну.
Далее Порошин читал о том, что детям надлежит речей старших не перебивать, говорить правду истинную, не прибавляя и не убавляя ничего, себя не хвалить, но и не уничижать, быть в присутствии слуг осторожными в словах.
Юноше, который соблюдает правила, чтобы преуспеть в жизни, предлагалось запомнить главное:
«Младый отрок должен быть бодр, трудолюбив, прилежен и беспокоен, подобно как в часах маятник, для того, что бодрый господин ободряет и слуг, подобно яко бодрый и резвый конь учиняет седока прилежна и осторожна…»
Кое-что из книги Порошин примерял и на себя, особенно те правила, где говорилось о придворной службе. Он уже понимал, что корпус не подготовил его для обедов с монархиней и ее приближенными и что он нимало не грустит, не получив такой школы. Суета парадных комнат оставалась чуждой бывшему кадету и переводчику «Ежемесячных сочинений».
«Младый шляхтич или дворянин, — читал Порошин, — ежели в экзерциции своей совершен, а наипаче в языках, в конной езде, танцовании, в шпажной битве и может добрый разговор учинить, к тому же красноглаголив и в книгах научен, оный может с такими досугами прямым придворным человеком быть».