В клетке был небольшой бассейн с фонтаном. Порошин ввернул прямую трубку и пустил воду. Струя ударила ввысь до верхней решетки, брызги полетели в комнату.
— По птичьему понятию, — сказал великий князь, — вода теперь бьет выше облаков, они в страхе ждут, может быть, всемирного потопа, верно?
— Полно, ваше высочество, — возразил Порошин, — птицы с Библией незнакомы, отца Платона не слушают.
— А можно воду заставить бить еще выше, если снять потолок, так высоко вверх, как захочешь? — спросил Павел.
— Вода не может бить выше того места, откуда она вытекает, государь, — ответил Порошин. — Посмотрите — над окном направо железный бак, от него трубка вниз, к нашему фонтану. Вода же имеет свойство стремиться прийти в горизонтальное всех своих частей положение. Или, как сказано в стихах Михайлы Васильевича Ломоносова:
— Не довольно ли вам стихов, ваше высочество? — спросил Никита Иванович, входя в комнату. — Примите всеподданнейшие поздравления с десятилетием вашим, праздником для всех россиян, и собирайтесь в церковь.
Сборы были недолгими. Камердинер подтянул Павлу чулки и подал новый генерал-адмиральский мундир, по всем швам расшитый золотом. Такой блеск полагался мальчику по должности: великий князь уже более полутора лет занимал пост генерал-адмирала российского флота, и мать следила за тем, чтобы он приучался к морю и к управлению подчиненными.
Отчасти для этой цели в желтой комнате для Павла поставили круглый стол, выкрашенный синей краской. Доска была расчерчена по румбам, вдоль края изображен контур морского берега. На просторе доски кое-где виднелись маленькие медные кораблики — игрушечный флот состоящего на действительной службе генерал-адмирала Павла Романова.
Этот стол был подарком великому князю от члена Адмиралтейской коллегии, генерал-интенданта Ивана Логиновича Голенищева-Кутузова, и Павел с ним и с другими флотскими частенько заводил морские бои.
Прежде чем нести для утверждения государыни патенты морским офицерам на чины или ходатайства об орденах, бумаги отдавали на подпись генерал-адмиралу, и, только увидев крупные и кривые буквы имени сына, его мать рассматривала дела по флоту. Великому князю представлялись моряки, возвратившиеся из дальних походов, к нему приходили откланиваться офицеры, убывавшие к месту назначения. Словом, бездельником генерал-адмирал не был, однако для учебных занятий у него при этом оставалось не много времени…
Оглядывая свой новый мундир, Павел сказал:
— Сколько золота потребно для генерал-адмирала! А ведь это не самый старший у нас чин. Ну, ежели будет кто генералиссимус, где ж ему еще вышивать мундир свой? Свободных швов не осталось.
— Не беспокойтесь, выше высочество, — сказал Никита Иванович, — генералиссимуса у нас никогда не будет и быть не должно, потому что государь, вводя такого командующего, отдает войско свое в чужие руки. А войско столь прочная узда, что ее всегда в собственном кармане поближе держать надобно.
— А если я, когда стану государем, захочу быть генералиссимусом? — спросил Павел.
— Тогда другое дело, армия вся будет вам повиноваться, и вы себя можете назвать, как пожелаете, — ответил Панин. — И мундир хоть фигурами расшивайте. Помнится, на свадьбе вашей матушки с покойным государем гофмаршал Семен Кириллович Нарышкин вышил себе зеленый кафтан серебром: на спине от прорехи вверх — дерево, от него сучья и ветви по рукавам. Многие сзади на него любовались…
В дворцовой церкви собралось уже много народу. Павла наперебой поздравляли, и он важно протягивал руку для поцелуев.
Вдруг толпа поспешно расступилась, и мальчик понял, что сейчас он встретит государыню, — про себя он именовал ее так, как звали все окружающие.
Екатерина шла, величественно подняв свой массивный подбородок, слишком тяжелый для ее красивой головы. Золотое платье на ней шуршало и скрипело. Рядом шел Григорий Орлов. Кругом были свои, и он не стеснялся.
— Здравствуйте, ваше величество, — сказал Павел, вступая на ковровую дорожку перед церковными дверями.
— Здравствуй, мой батюшка, — ласково откликнулась мать, складывая губы в улыбку. — Каково почивать изволил?