Павел сокрушенно покачал головой.
— А как терпенья-то нет, где ж его взять?
— Таким людям, — строго сказал Порошин, — нечего за большие труды и браться. Они принуждены бывают видеть, что все сделанное ими наскоро при их жизни рушится и обращается в прах. А великий человек созидает на вечность, будущим родам в пользу, себе в прославление. Французский министр Кольбер не мог ожидать, конечно, что посеянные им желуди при жизни его вырастут в матерой лес. Однако сеял и беречь велел — и ныне Франция имеет могучие дубовые леса и никогда не забудет благодеяния Кольберова.
Павел слушал очень прилежно и затем сказал:
— Вот уж как ты разговорился, братец. Я ведь о Балтийском порте ничего плохого не думал, а только не могу спокойно видеть, когда что медленно движется. Так и хочется догнать, подтолкнуть, кубарем пустить, чтобы все разом сделалось! А уж как мне жаль того времени, что уходит на сон, — сказать не могу… Я завидую купцам и работникам их, что они рано встают.
— Но зато и ложатся рано, ваше высочество, — ответил Порошин. — Человек должен спать каждый в свою меру, иначе не сможет он ни землю пахать, ни воевать, ни учиться.
Порошин часто думал, как могла у мальчика, выросшего в кругу медлительных старух, возникнуть привычка отчаянно спешить, и понимал, что с этой привычкой ему надо ежедневно бороться. Или была она запоздалым ответом живого, непоседливого мальчика на бестолковую толчею богомолок, окружавших его в покоях императрицы Елизаветы с первых дней появления на свет?
Павел спешил вставать, спешил завтракать, чтобы скорее сесть заниматься. Он спешил обедать, желая скорее пойти в театр, и торопился оставить придворное общество, чтобы скорее лечь спать и скорее снова подняться… В постоянной спешке он глотал пищу не прожевывая, давился большими кусками мяса, совсем не давал работы зубам. После еды его нередко тошнило, воспитатели укладывали мальчика в постель, врачи прописывали слабительное, а на следующий день болезнь могла повториться по той же причине.
Если парадный обед или прием у императрицы тянулись, по мнению Павла, слишком долго, он проявлял видимые признаки нетерпения, ерзал на своем стуле, принимался потихоньку плакать. Никита Иванович очень сердился и строго выговаривал великому князю за неуменье вести себя в присутствии государыни, но тот ничего не мог с собой поделать.
— Как же мне быть? — спросил он однажды Порошина, после того, как выслушал нотацию от Никиты Ивановича. — Я не могу сдержаться.
— Иного способа я, милостивый государь, не знаю, — ответил Порошин, — как только тот, что если придет вам на публике такая скука, то дайте волю вашему рассуждению. Представьте себе, что для вас четверть часа или половина никакого значения не имеют, что вы за это время не заболеете. Помните, что все на вас смотрят и, приметя ваше нетерпение и малодушие, назовут ребенком. Скажут, что его высочеству уже одиннадцатый год, а ведет он себя как пятилетний мальчик. Знать, что вперед надежды на него не много.
— Разве можно судить об отдаленном времени? — спросил Павел. — Я вырасту и все исправлю в своем поведении.
— Зачем же откладывать? — возразил Порошин. — Исправляйте сейчас. Сверх того, милостивый государь, вы уже из опыта знаете, что если проявите нетерпение, то ужинать будете позже и почивать пойдете с опозданием. Все на вас рассердятся и покажут свое неудовольствие. Итак, вместо мнимого себе выигрыша вы по всем статьям проиграете.
Павел обнял Порошина и расцеловал его.
— Спасибо, братец, — сказал он, — что научил меня. Теперь эти наставления я при первом случае приведу в действо и употреблю в свою пользу.
Обещание это великий князь не выполнил.
Вечером, часу в седьмом, Павел в сопровождении Порошина снова пошел на половину государыни. Панин после парадного обеда поехал навестить брата, Петра Ивановича.
Екатерина за карточным столом играла в пикет. Ее партнерами были английский посол Букингэм, Григорий Орлов и Михаил Ларионович Воронцов. Павел подошел к матери, и она погладила его по голове.
Разговор гостей касался турецкого посольства и турецких обычаев. Капитан Семеновского полка Энгельгардт, прикомандированный к свите посла, рассказал, что турки пять раз в день моются и пять раз молятся богу. Тот, кто хоть одну молитву прогуляет, почитается в тот день за нечистого и от прочих в сообщество не принимается. Кушанье у них варится одно и для высших и для нижних чинов — сорочинское пшено с крошеным мясом. Турки дивятся тому, что русские много читают и пишут. По их мнению, людям незачем так утруждать душу: ведь они подвержены в жизни тысячам случайностей, легко могут покинуть этот свет, к чему же тратить дорогое время на книги?!