Государыня приняла участие в общих толках. Она сказала, что Мегмет-эффенди известный дипломат, дважды был послом при персидском дворе и уже вторично приезжает в Россию.
— По турецкому войску, — прибавила Екатерина, — числится он генералом от кавалерии. А лет ему изрядно за восемьдесят.
Императрица любила показывать свою осведомленность, да и на самом деле ею обладала.
— То-то настоящий генерал от кавалерии, — сказал Павел. — Всюду поспеет за гусарами!
Никто не обратил внимания на его слова, и мальчик, потолкавшись у карточных столов, побрел в залу.
Музыканты на хорах уже настраивали скрипки, было жарко от сотен восковых свечей, горевших на стенах и под потолком, и Павел с неохотой подумал, что сейчас ему придется танцевать: по заведенному порядку балы во дворце вот уже третий год открывал он со статс-дамой Марией Андреевной Румянцевой, матерью генерала Петра Александровича. Императрица, не очень ему доверявшая, к льстивой старухе благоволила. Павел знал: Мария Андреевна непременно вспомнит, что доводилось ей танцевать с отцом его, с дедом и с прадедом, а придворные, услышав эти слова, начнут деланно удивляться, какой она молодец и как славно танцует ее маленький кавалер.
Звуки польского раздались, и Павел ощутил на своем плече старушечью руку.
— Пойдемте, ваше высочество, — прошипела Мария Андреевна сквозь растянутые фальшивой улыбкой губы.
Мальчика охватил сладкий запах французской пудры, осыпавшей полные плечи статс-дамы, он зажмурился, схватил ее руку и, присев на левое колено, шагнул в такт музыке правой ногой.
Когда польский танец окончился, великого князя окружили фрейлины государыни, молоденькие, хорошенькие, нарядные: сестры Чоглоковы — Вера и Лиза, двоюродные племянницы покойной императрицы Елизаветы, графиня Анна Шереметева, дочка первого богача российской империи, сестры Ведель — Анна и Мария. Девушки прибежали к своему голубчику Пунюшке и, не решаясь потормошить наследника престола, — они знали службу и соблюдали пристойность в обращении, — хороводом ходили вокруг него, смеясь и болтая.
А мальчик стоял, задрав носик, важный и, как ему казалось, внушительный, привычно выслушивая комплименты и принимая изъявления преданности: ведь он был сыном императрицы и будущим императором, а они — его верными подданными.
Окончив контрданс, который он танцевал с Шереметевой, Павел завертел головой, отыскивая Никиту Ивановича. Час был, наверное, поздний, и мальчик заторопился скорее лечь спать, чтобы завтра проснуться пораньше, произвести уборку палубы на корабле «Анна» и поиграть в морское сражение до прихода информатора Остервальда.
Увидев Панина, говорившего с испанским посланником Герейра, Павел приложил к щеке ладонь и закрыл глаза, что обозначало: «Хочу спать. Пойдем домой». Никита Иванович принял этот сигнал и отрицательно покачал головой: «Не время, рано, потерпите, ваше высочество».
На глазах Павла выступили слезы. Порошин видел страдания мальчика, усиленные сознанием того, что он опять не сдержался и проявил нетерпеливость, но не мог прийти ему на помощь: гофмейстер великого князя самолично занимался исправлением его характера.
А затем все произошло как обычно. Никита Иванович за секунду до того, как Павел готов был зарыдать от нетерпения, обиды и злости, оставил испанца и увел с бала великого князя, выговаривая ему по дороге за неприличное поведение и учинив крупный разнос по возвращении домой. Павел слушал его, обливаясь слезами, плача, лег в постель и со слезами уснул — день все же был для него утомительным.
Никита Иванович сидел в желтой комнате, постукивая пальцами по столу. Странности Павла его беспокоили. Отчего он все время спешит, зачем смотрит на часы и считает минуты?… Часы? Позвольте, это мысль!..
— От великого князя, Семен Андреевич, — сказал Панин, — надо унести все часы и на вопросы о времени ему не отвечать. Сами так поступайте и камердинерам накажите. Может быть, без часов и отстанет несколько от своей привычки?
— Все исполню, Никита Иванович, — отвечал Порошин. — А странности, как вы справедливо заметили, у его высочества, будем говорить, есть, и причина им та, что с малых лет ведет он жизнь взрослого человека и с таковыми же только и водится.
— Это еще не беда. По крайности дурному от них не научится, — возразил Панин.