— Великому князю, — сказал Порошин, — потребны товарищи в играх. Диодор повествует, что царь египетский, когда родился Сезострис, приказал воспитать вместе с ним всех детей, родившихся в один с ним день, чтобы дать ему друзей и товарищей. Таких было две тысячи. Сезострис, придя в возраст, нашел в них сподвижников многих дел и военной славы.
— Анекдот ваш приведен, может, к месту, — сказал Никита Иванович, — но не все, что в древнем Египте происходило, нам перенимать удобно. С кем попало великому князю играть невозможно. Да и что в этих играх? Течение времени. Государю с малолетства полезно участие в беседах дельных, острящих ум, и такие беседы за его столом ведутся. Не так ли спартанцы воспитывали своих детей, о чем сказано у Плутарха?
Порошин помнил жизнеописания, составленные римским историком Плутархом. У спартанцев был обычай за общий, очень скромный и неприхотливый, стол сажать со взрослыми и детей. Они слушали разговоры о государственных делах, научались шутить без колкости и принимать чужие шутки без обиды. Уменье хладнокровно сносить насмешки спартанцы считали одним из достоинств человека. Каждому из входивших старший говорил: «Речи за порог не выходят».
Спартанский обычай Порошин охотно признал бы, если б можно было положиться на готовность застольных собеседников мальчика Павла вести разговоры, для него небесполезные. Однако постоянные гости Никиты Ивановича слишком легко забывали, в чьем обществе они обедают и сколь назидательной должна быть для великого князя их беседа.
А она была такой далеко не всегда. Недавно, к примеру, вспомнили государя Петра Великого, и князь Иван Барятинский сказал, что этот государь часто напивался пьяным и бил своих министров палкою.
— Верно, — заметил граф Александр Сергеевич Строганов, — это всем доподлинно известно. И представьте — знатные люди от него побои терпели не возмущаясь. Такие дикие нравы были в те старые годы. Один немец-генерал, когда царь его ударил дубинкой, — а она таки была тяжеленька, — сказал: «Рука господня прикоснуся мя». Тут недолго и до кощунства!
— В истории, — продолжал Барятинский, — только двое государей-драчунов известны: наш Петр Первый да покойный король прусский, отец нынешнего Фридриха, с которым так мы не вовремя замирились. Царь Петр был горазд бить своих генералов дома, шведские же его побивали не раз — вспомнить хоть Нарву. И король шведский Карл Двенадцатый был куда более искусным полководцем, ничего, что Полтавскую баталию проиграл. Он войну вел по всем правилам, о коих наш драчун и понятия не имел.
Порошин кипел от негодования. Его возмущало, что в покоях цесаревича, наследника российского престола, осуждают великого монарха, презирая его достоинства.
— Покойный государь, — громко сказал он, — не только от своих единоземцев славным полководцем почитается. Сам Вольтер пишет, что Карл Двенадцатый в армии Петра Первого быть достоин только первым солдатом. И это говорит ведь не русский, а француз.
— Неужели так? — спросил Павел. Спор был ему доступен и весьма интересен: все, что касалось военного дела, возбуждало его внимание.
— Может статься, что Вольтер так и написал, — ответил Барятинский, — однако слова эти — крайнее ласкательство. Конечно, он того не думал, а получал от государыни Елизаветы Петровны немалые деньги за составление русской истории — и сочинял в ее пользу, чего самым делом никогда не бывало.
Спорить Порошину было неудобно — беседа шла в присутствии наследника, и за столом не сидел Никита Иванович, который мог бы легко пресечь дурные рассуждения гостя. Порошин замолчал и сосредоточился на своих мыслях.
«Пристойно ли, — думал он, — чтобы будущий государь, наследник Петра Великого, таким неприязненным разговорам был свидетель? Какие чувства могут они в него заронить? Никто не полагает, что Петр Алексеевич совсем никаких не имел недостатков. Но кто из смертных от них свободен? Сколько известно в истории великих мужей, все они бывали подвержены некоторым слабостям. Однако, представляя пример, не о пороках их проповедовать должно. Надобно разъяснять их добродетели. Пороки могут или совсем быть замолчаны, или хоть открыты, да мимоходом, с таким напоминанием, что представляемый в образец государь всеми силами старался от своих недостатков избавиться и побеждал их. Необходимо нужно описывать его высочеству хвальные дела знаменитых героев, чтобы разжечь в нем охоту и благородное рвение им следовать. Но чьи дела пробудят в нем сильнейшее желание подражать им, как не блаженной памяти прадеда его Петра Великого? Они по всей подсолнечной громки, и если бы на российском престоле не было такого несравненного мужа, то полезно было бы и вымыслить его для подражания!»