— Что до чистоты и опрятства касается, — заметил Порошин, — их и у нас легко завести, лишь бы смотрела полиция.
— Это так, — согласился Никита Иванович. — Но и народ приучать к порядку надобно. Полицмейстер не может своим людям на все случаи жизни дать наставления, и каждый из них должен понимать, когда хитрость и когда строгость употребить ему следует.
Александр Сергеевич Строганов лениво сказал:
— Даст ли наставления наш полицмейстер, не знаю, а что власть свою покажет, это наверное. Где ж у нас найдешь такого человека, чтобы данной ему власти во зло не употребил?
Слова Строганова рассердили великого князя.
— Что ж, сударь, — с сердцем воскликнул он, — так разве честных людей у нас вовсе нет?!
Вспышка была неожиданной и за столом на минуту воцарилось молчание. Строганов не ответил мальчику, Никита Иванович сделал вид, что разрезает мясо и не слышит, Порошин не счел удобным вмешаться.
Выручил Иван Григорьевич Чернышев.
— А вот я был в Вене, — перевел он разговор на другую тему, — там судят не по-нашему: кто украл со двора собаку или кошку — смертная тому казнь, кто лошадь уведет — лишь телесное наказание. И смотрите, как здраво рассуждают: лошадь, мол, в стойле найти и отвязать нетрудно, а кто незаметно унесет кошку, тот, конечно, в состоянии и другое что украсть. И если он, кроме кошки, ничего из дома не унес, то затем только, что украсть там было нечего.
— Воровства много за границей, больше, чем у нас, — тотчас откликнулся Никита Иванович. — Живем здесь весьма оплошно и открыто. Если бы мы на такой манер в других землях жили, давно бы у нас все перекрали и самих перерезали. Ворота не запираем, заборы — одна видимость.
— Отчего ж нас не режут? — спросил Павел. Тон вопроса был дерзким.
— Наш народ добродушный и основательный, — ответил Румянцев. — Душегубство не в его свойствах, и с ним жить безопасно.
— Поверьте мне, — опять вмешался Строганов, — что это не добродушие, а глупость. Наш народ таков, каким мы хотим, чтобы он был. Так нам удобнее.
Павел сердито посмотрел на Строганова.
— Разве ж это худо? — быстро заговорил он. — Чем плохо, что наш народ таков, каким хочешь, чтобы он был? В этом, кажется мне, дурного еще нет. А если так, все зависит только от того, чтобы те хороши были, кому хотеть надобно, каким должен быть народ.
Иван Григорьевич одобрительно покивал головой. Строганов пожелал поправить свою ошибку и заговорил о другом.
— Вы заметили, Никита Иванович, — сказал он, — как нынче придворные маскарады стали бедны? Если они и дальше так скаредно содержаться будут, то не многих станут собирать. Стола нет, пить не допросишься, в карты не играют.
— Справедливый укор, — сказал Никита Иванович. — По мне лучше уж совсем не давать при дворе маскарадов, чем давать их с такой экономией.
— А если кушанье и вина гостям ставить, — сказал задумчиво Строганов, — так, пожалуй, очень много изойдет: у нас на даровое падки.
Порошин с негодованием посмотрел на говорившего. Он знал, что такие как бы сделанные вскользь замечания влияют на великого князя едва ли не сильней, чем прямые укоризны, и в данном случае способны поселить в нем худую идею о характере общества, ибо в маскарадах бывали гости разных званий и даже кое-кто из купечества. Кажется, на этот раз и Никита Иванович посчитал нужным вспомнить свои обязанности воспитателя и слегка поправить собеседника.
— Где для публики устраиваются увеселения, — молвил он, — как там не быть издержкам? Непременно будут, и немалые. А если бояться, что много припасов и денег изойдет, лучше ничего и не устраивать.
— Я тоже так думаю, Никита Иванович, — ответил Строганов, — и сам ничего устраивать не стану. Да и не только я таких мыслей. Посмотрите кругом — все боятся лишний рубль на свое удовольствие истратить, а стараются, как бы поэкономнее прожить. В нынешних маскарадах богатых костюмов не бывает, заметили? Из этого вкуса совсем уже вышли. Кроме простых домино и капуцинского платья, почти не видно других.
— Да, в прежние годы куда роскошнее бывали маски, — согласился Никита Иванович. — Помню, во время свадьбы принцессы Анны Леопольдовны — да тому никак, почитай, уже лет с двадцать пять стукнуло? — вдруг удивился он, — горный генерал-директор Шомберг для маскарада сшил себе костюм гусара и украсил его бриллиантами полтораста тысяч рублей ценою. В Москве у своего двора этот Шомберг для иллюминации сделал превысокую гору, и на ней все горные работы представлены были. Да разве он один не жалел издержек? Все друг друга старались в расходах обогнать. Одной милостыни бедным, говорили, на два миллиона роздано было.