Павел отвернулся к стене и захрапел, показывая, что он спит. — Мне можно идти, ваше высочество? — спросил, улыбаясь про себя, Порошин.
Павел захрапел громче.
На следующее утро Порошин, войдя в опочивальню великого князя, увидел его смущенным.
— Прости меня, братец, — сказал он, — что я вчера выказал тебе обиду. Я знаю, — да и ты знаешь, — почему так было. Не сердись на меня! Я смерть не люблю, когда обо мне примечают. Ведаю, сколь ты меня любишь, а все ж не могу быть спокоен. И я с тобой оттого не пожелал говорить.
— Понимаю, ваше высочество, — ответил Порошин, — и радуюсь, что наставления мои были не напрасны. Вы невнимательны к своим речам, сбиваетесь в словах. Вчера же вы не хотели быть торопливы, а потому и смолчали, прикинувшись спящим.
— Правда, — сказал Павел.
— Умные люди говорят, что если плохую привычку не истребить у мальчика, то дальше он будет сбиваться не только в словах, но и в делах. С детства надлежит приучать себя упражнять ум, соблюдать правила мышления, не поддаваться порывам чувства, но каждый свой шаг рассчитать и обдумать. Это необходимо каждому человеку. Что ж говорить о государе!
— Я обдумал.
Они сели пить утренний чай. Трапеза не была пышной. Перед великим князем по утрам клали несколько сладких сухариков. Он волен был съесть их сам или поделиться с дежурным, которому также наливали чашку.
Последний раз Порошин сказал великому князю, что его обычная манера дележки — побольше себе, поменьше сотрапезнику — нехороша: хозяин должен быть гостеприимен, отдавать сидящим с ним за столом лучшие куски. Теперь воспитатель был вознагражден за совет: Павел, поколебавшись мгновение, поделил сухари на две неравные части и большую подвинул Порошину.
— Можно хорошо все обдумать, — сказал Павел, вставая из-за стола, — а выразить плохо. Это на самом деле очень трудно — говорить с толком.
— Верно, — согласился Порошин. — Иные так слабы в языке своем, что с чужестранного от слова до слова переводят в речах и говорят, например, так: «Вы очень много имеете проницания, чтобы этого не видеть». Или так: «Требуют, чтобы он не поехал как только на сих днях» и прочее. Александр Петрович Сумароков справедливо пишет против тех, чей язык заражен этой язвой. Какая нужда, спрашивает он, говорить вместо плоды — фрукты, вместо комнаты — камера, мамку называть гувернанткой, любовницу амантой?
— Нужды нет, — уверенно подтвердил мальчик. — Между тем русские в разговорах своих мешают столько слов французских, что кажется, будто говорят французы. А еще есть люди — помнишь, мы с тобой замечали? — которые произносят русские слова, не понимая их значения. Они так говорят: «материя причины», «мышца силы», «вещь касательства». Зачем это? Для важности?
— Такие люди не знают, — ответил Порошин, — или не хотят знать, что очень хорошая французская фраза в дословном переводе будет очень худо звучать по-русски. А еще думаю, что «вещь касательства» придумана для учености: вот, мол, я как умею! Но если уж мы заговорили о языке, позвольте напомнить вашему высочеству, что сообщил о нем Ломоносов.
Порошин взял «Российскую грамматику» Ломоносова и раскрыл на посвящении этой книги великому князю Павлу Петровичу.
Книга эта была издана в 1757 году, когда великий князь едва достиг трехлетнего возраста, однако автор обращался к нему, будто ко взрослому читателю.
— «Пресветлейший государь великий князь, милостивейший государь, — прочел Порошин. — Повелитель многих языков, язык российский не токмо обширностию мест, где он господствует, но купно и собственным своим пространством и довольствием велик перед всеми в Европе».
Павлу говорили, что одна из книг Ломоносова посвящена ему, но, привыкший к подаркам и знакам почтительности, он вовсе не придавал цены такому вниманию, исчерпанному несколькими десятками слов. Граф Григорий Григорьевич Орлов подарил ему конский убор, выложенный хрусталями и топазами по рисунку Ломоносова и сделанный на принадлежащей тому фабрике в Усть-Рудице. И Ломоносов, думал мальчик, мог бы лучше подарить ему что-нибудь дельное: ведь он той фабрики хозяин!
— «Карл Пятый, — продолжал Порошин, — римский император, говаривал, что ишпанским языком с богом, французским с друзьями, немецким с неприятельми, итальянским с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому языку был искусен, то конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно. Ибо нашел бы в нем великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка».