— Карл Федорович знает, я ему говорил, да он от каждой боли один рецепт выписывает — слабительные порошки. Круглая болезнь — когда голова болит в затылке. Плоская — если болит лоб. Простая — просто побаливает голова. Хуже всех ломовая, — это значит, что вся голова болит. Понял? И довольно об этом. Сегодня не бездельные разговоры мы слушали за обедом, верно? А скажи, какой обед варили для царя Петра?
— Вкус у государя был самый простой, — сказал Порошин. — Обыкновенно с утра он приказывал для себя студень приготовить и к нему щи да кашу. За стол он садился в полдень.
— В этом и я легко мог бы блаженныя памяти государю последовать, — заметил великий князь, — и весьма радовался, если б дозволили. Желаю, — подумав, прибавил он, — чтобы мог последовать и во всем том, за что он Великим наименован.
— Это исполниться может, природа вашему высочеству даровала к тому способности. Надобно лишь учиться и слушаться добрых советов, — не упустил случая преподать наставление Порошин.
Павел, припрыгивая, побежал в столовую, и Порошин, сложив тетради и книги, последовал за ним.
Гости еще не разошлись, и в их кружке беседовал пришедший с той половины гофмаршал князь Николай Михайлович Голицын. Он передал приглашение государыни великому князю и его штату прийти на концерт.
Увидев Павла, Голицын церемонно взял его руку, наклонился к ней, стряхивая пудру со своего парика, и высказал удовольствие по поводу встречи с великим князем, как будто, идя на его половину, он ожидал найти там не того, к кому шел, а бабу-ягу или Кощея.
Он расспросил Павла о его играх и занятиях, выслушивая ответы с преувеличенным вниманием, и наконец осведомился, что учит великий князь из математики.
— Мы проходим дроби, — ответил мальчик.
— Отчего же дроби? Это неправильно, — сказал Голицын. — Сначала нужно тройное правило учить, а дроби после. Не так ли, Никита Иванович?
Панин собрался было что-то сказать, но Павел опередил его.
— Знать, что не нужно, — резко возразил он, — когда мне иным образом показывают. А тому человеку, кто меня учит, больше вашего сиятельства в этом случае известно, что раньше надобно показывать, что позже.
Порошин с чувством внутренней гордости выслушал ответ своего ученика. В самом деле, возможно ли тройное правило, основанное на геометрической пропорции, толковать прежде, нежели свойства и действия ломаных чисел? Натуральный порядок этого не позволяет!
«Есть русская пословица, — думал Порошин: — „Знай сверчок свой шесток“. Я никогда не вступлю в спор, сколько свечей нужно в какую комнату дворца или какое блюдо на парадном столе надо поставить с краю, какое в середину: это дело гофмаршала. Но что и когда объяснять ученику, это я знаю, и гофмаршальских советов здесь мне совсем не требуется».
Приглашение на концерт было, в сущности, приказанием явиться. Так его и поняли гости великого князя. У всех в памяти был недавний гнев императрицы, вызванный тем, что когда она отправилась в церковь, перед ней пошел только обер-камергер граф Петр Борисович Шереметев, а позади были две фрейлины. Камергеры и камер-юнкеры не явились на выход государыни, не составили ее свиту, и за это каждый из них получил нагоняй.
Концерт был удачный, музыку Моцарта нельзя не любить. Его пьесы отлично играл придворный оркестр, а дирижировал им славный в Европе музыкант Боронелло-Галуппи. Затем он сел за клавикорды, и оркестр исполнил его сочинение, посвященное императрице. Оно так понравилось ей, что последнюю часть повторяли три раза. Вообще же Екатерина музыку не любила и называла ее шумом.
За вечерним столом Павел вспоминал своих товарищей по маскараду и особенно визиря Колю Шереметева, которого вдруг неистово залюбил, как это с ним бывало. Он твердил, что этот мальчик умен, очень хорошо воспитан, и просил поскорее привезти его во дворец.
Слушая эти горячие излияния, Порошин подумал о некоторых свойствах своего воспитанника, проявлявшихся бурно и вдруг. Иногда Павел прямо влюблялся в какого-то человека, выражал желание видеть его ежедневно, говорил о нем с каждым. Но вскоре охладевал, наступала очередь нового увлечения. И нельзя сказать, что он узнавал какие-нибудь неприятные черты в том, кем только что восхищался, — нет, он остывал к нему, и все тут.
«Наверное, — размышлял Порошин, — душевная прилипчивость великого князя должна утверждаться и сохраняться истинными любви достойными свойствами того человека, который имел счастье ему полюбиться… Но для этого нужно, чтобы такой человек о расположении великого князя к себе знал, да и сам бы имел отличные качества. Словом, легче внезапно понравиться его высочеству, нежели обрести дружбу, даже и не весьма близкую».