— Познакомьтесь, ваше высочество, — сказал Никита Иванович. — Это мой внук, князь Александр Борисович, по фамилии Куракин. Батюшка его скончался, он, как и вы, сирота, и государыня разрешила Саше быть в отведенных мне покоях дворца. Прошу любить и жаловать. Теперь вы часто будете видеться, и вам играть станет веселее.
Сказав это, Никита Иванович вышел, предупредив, что обедать поедет к брату.
Саша Куракин был родным внуком сестры Никиты Ивановича Панина, Александры Ивановны, в замужестве Куракиной. Отец его, Борис Александрович, гофмейстер двора и сенатор, недавно умер. Мальчик мог бы оставаться и дома вместе с младшим братом Алексеем, за ними было кому присмотреть, но Никита Иванович имел свои планы.
Слова Порошина о том, что великому князю потребны товарищи в играх и занятиях, не остались без внимания его начальника. Павел получил компаньона из хорошей, как был уверен Никита Иванович, семьи, его двоюродного внука. И если ребят свяжет дружба, в дальнейшем Куракины и Панины, — а у Петра Ивановича от покойной его жены Анны Алексеевны было четырнадцать детей, да собирался жениться и Никита Иванович, — приблизятся к монарху и упрочат свое положение в свете, если даже не сумеют получить особенных милостей.
Как вскоре выяснилось, медлительный, неуклюжий Саша Куракин плохо владел своим телом, ронял из рук вещи, боялся темноты, плакал от ушибов — и стал мишенью насмешек великого князя. Немало досталось ему щипков и толчков, которые он приучился переносить молча, боясь рассердить слезами своего грозного товарища и властелина.
Но все это произошло позже, а в первый день знакомства мальчики дичились друг друга. Порошин отвел Сашу Куракина в залу поглядеть на линейный корабль «Анна». А Павел, увидев, что новый подданный занялся сигнальными флагами, стал бегать по комнатам, выкрикивая команды:
— Целься! Пли! В атаку! Ур-ра-а!
Наконец он запыхался, устал и присел на диван в биллиардной. — Позволите поздравить ваше высочество с одержанной победой? — спросил, улыбаясь, Порошин. — Да, — бросил великий князь, торопливо заглатывая воздух: физические упражнения и подвижные игры требовали от него заметного напряжения сил. — А с кем была война и ваше высочество кого представлять изволит?
Павел перевел дух.
— Это, братец, началось давным-давно, — ответил он, — еще до Никиты Ивановича.
«Значит, великому князю шести лет еще не было!» — сообразил Порошин.
— Придумал я, что набрано двести дворян, все конные. И я в этом корпусе служил сперва ефрейт-капралом, потом вахмистром. И когда ты к нам пришел жить, и как в Москву на коронацию ее величества ездили — я все вахмистром был. А ты и не знал ничего!
Павел засмеялся.
— Конный корпус по указу государыни затем превратили в пехотный, а состав довели до шестисот человек, далее — до семисот. Тут я получил чин прапорщика. Штат еще укомплектовали, стало тысяча двести человек — пехотный полк, а я в том полку поручик и адъютантом у генерала князя Александра Михайловича Голицына. Рассказывать дальше? Еще о том никто не знает, что я тебе говорю!
Саша Куракин вошел в биллиардную и, раскрыв рот, слушал великого князя.
— Расскажите, ежели не надоело, ваше высочество, — сказал Порошин.
— Дальше получил я назначение в гвардию, в Измайловский полк. Ходил в караул при турецком посланнике, помнишь, когда он приезжал? Потом вдруг очутился в Сухопутном шляхетном корпусе, кадетом. Оттуда выпущен в Новгородский карабинерный полк поручиком и теперь служу там ротмистром. А война, что была сейчас, — это с турками.
— Немало удивлен, государь, такой игрою, — сказал Порошин, — и восхищаюсь ее смыслом. Я понимаю так, что, ваше высочество, в воображении своем, переходя с одной должности на другую, тем себя к исполнению их готовите. Славно!
За обедом Порошин посадил Сашу Куракина рядом с собою. Мальчик в незнакомой обстановке смущался. Великий князь чувствовал себя главой стола и много разговаривал, обращаясь то к Перфильеву, то к Остервальду, — гостей не случилось. Он был совершенно доволен собой, и Порошин заметил несколько быстрых взглядов его, брошенных на Куракина: следит ли тот за ним, слушает ли?
Саша сидел, уткнув нос в тарелку, никак не восторгаясь уменьем хозяина вести застольную беседу. От робости он пропускал блюда, которыми официанты обносили обедающих, и, вероятно, не мог считать себя сытым.
— Бойчее держись, свободнее, — сказал ему тихонько Порошин. — Если мяса не досталось, перед тобой сыр, масло. Положи на хлеб, это вкусно, по-немецки называется бутерброд.