— А что это — сусло, из чего оно? Вкусное.
— Сусло — навар из солода и муки, — ответил Порошин. — А солодом называют проросшие и смолотые зерна ржи, ячменя, пшеницы. Солод потребен для приготовления кваса, пива, браги, кои крестьянским народом употребляются.
— Мне очень понравилось, Никита Иванович, — сказал великий князь. — Прикажите заплатить мужику.
Панин достал из кошелька несколько рублей и поманил квасника.
Люди кольцом обступили сани, слушая разговор. Великого князя узнали, внимательно разглядывали, громко переговариваясь. Обсуждение велось в одобрительном тоне, — дескать, мальчик, видать, умный, добрый, народом не гнушается.
Никита Иванович отдал кваснику деньги, тот кланялся в землю, толпа гудела, кучер пустил коней рысью, и снежные комья из-под копыт полетели на седоков. Великий князь поминутно оборачивал к Порошину сияющее лицо: он был доволен поездкой и новым питьем.
— Завтра будь: сусло дуть! — сказал Порошин.
— Сусло дуть! — засмеялся Павел.
— О сусле много пословиц сложено, — продолжал Порошин. — Говорят: на праздник и у попа сусло. Или: кому пиво с суслом, а кому плеть с узлом. Так ведь бывает, ваше высочество…
После прогулки Павлу перечесали волосы, надели на него новый, шитый серебром кафтан, и вся компания отправилась на половину государыни.
Галерею Зимнего дворца уже заполнили приглашенные, когда появился великий князь. Он подошел к императрице, окруженной сановниками и дамами, но сумел пробраться к ней — маленький ростом, как угорь, втискивался между телами и проскальзывал дальше, прежде чем господа успевали понять, что сверлило им бока.
— Хорошо ли катались? — спросила Екатерина, протянув мальчику для поцелуя руку. — Вы не простудны, как обещал Никита Иванович? Поздравляю вас с Новым годом.
Она поцеловала Павла в голову и слегка оттолкнула его:
— Идите открывайте бал!
Гости захлопали в ладоши. Оркестр заиграл менуэт.
Великий князь подошел к фрейлине Анне Алексеевне Хитрово и поклонился. Она ответила глубоким реверансом и, поднимаясь, дала мальчику руку.
За первой парой без малейшей заминки потянулись двадцать, тридцать, сорок пар танцующих.
Как начались танцы, императрица прошла в соседнюю с галереей комнату, где были расставлены столы для карт и ее ждали играть в ломбер Григорий Орлов и Захар Григорьевич Чернышев.
Порошин смотрел, как танцует его воспитанник. Уроки танцмейстера Гранже не пропали даром. Еще угловаты жесты великого князя, держится он чересчур прямо, как в строю, но это пройдет: танцы только что выучил и чувствует себя связанным, потому что все вспоминает, куда и как ставить ноги.
Убедившись, что великий князь в его помощи не нуждается, Порошин отыскал глазами среди танцующих черноволосую девичью головку и уже не спускал с нее глаз, пока не смолкла музыка.
Он глядел на молодую фрейлину императрицы графиню Анну Петровну Шереметеву.
Анне Петровне шел двадцать первый год. Она была более чем красива — очаровательна, хотя черты ее лица не отличались классической правильностью. В них преобладали отцовские линии. Подбородок был великоват и показывал властность характера. Отцовским был и нос. Но смуглое лицо и черные глаза передала ей мать: татарская кровь заметна в роду князей Черкасских. Лоб у Анны Петровны был высокий, губы в меру полные и четко вырисованные, руки тонкие, с длинными пальцами.
Порошин раз в неделю или в две, когда Анна Петровна дежурила во дворце, встречал ее, приводя своего воспитанника повидаться с матерью или на куртаг. Бывало, что когда императрица садилась играть, фрейлины уводили Павла в свой кружок и тоже начинали играть в карты. Только игра у них была попроще — не пикет, не ломбер, а умные с накладкой — игра, которая ступенью ниже, на придворной кухне, называлась прямей — подкидные дураки.
Беседовал Порошин с Анной Петровной не много, не более, чем позволял этикет. И все же понял, что она читает книги, умна. Суждения ее были кратки, остроумны и, как думал Порошин, верны. Во всяком случае, ему они нравились.
Придворные забавы, которым не без удовольствия отдавались приглашенные во дворец гости, для них обоих были часами исполнения служебных обязанностей, и лишь иногда на балу или в театре, опекая великого князя, Порошин улучал минуту, чтобы спросить Анну Петровну, что думает она о виденной пьесе или почему не танцует. Впрочем, он и сам знал, что танцы на балу, пришедшемся в день дежурства, были для фрейлин работой.