Этого ребенка Андрей полюбил с первого дня. Он играл с девочкой, возвращаясь из полка, смешил, когда она плакала, баюкал ее, пел песни, а как стала постарше, рассказывал сказки. Чины давали ему, по фамилии, без задержки, стал он обер-офицером, получил майорское звание — и по-прежнему все жил в доме Петра Борисовича, играя с Анютой или читая с ней книги. Любил он ее сильно — как дочь, как сестру, как друга. Но кто знает, не возникло ли в его душе и более сильное чувство?
Родители не боялись этой дружбы. Восемнадцати лет достигало различие в возрасте, к тому же родство было слишком близким: такой брак по законам православной церкви невозможен. Конечно, за деньги попу запрет нехитро и нарушить, но если бы на то пошло, деньги Петра Борисовича непременно взяли бы верх над кошельком Андрея Щербатова и такой тайный брак церковь не признала б действительным.
Что же оставалось в шереметевском доме? Сердечное влечение да осторожность старшего друга, от всей души желавшего счастья Анне.
Но с кем же?
Андрей Николаевич знал о Порошине, а Порошин о нем — нет. Однако что искания его стараются не замечать, видел. И, провожая великого князя с новогоднего бала в его покои, воспитатель говорил себе стихами Сумарокова:
Я чувствую в себе болезнь неутолиму:
Несносно, коль любить — и ах! не быть любиму…
С бала вернулись рано, великий князь был весел.
— Почитай мне, братец, напомни, чем мы с тобой в последние дни отличились, — попросил он Порошина. — Никита Иванович говорит, что в таких тетрадях не обо всем, что у нас происходит, писать надобно.
— Обо всем и не пишем, — уверенно ответил Порошин. Смысл сказанного не вдруг дошел до него, он лишь через секунду спохватился: — А откуда его превосходительство осведомлен о моих записках?
Павел сообразил, что проговорился. Во-первых, было нарушено слово молчать о дневнике, которое он дал Порошину. А во-вторых, Никита Иванович тоже велел ему не сказывать, что теперь он знает о ежедневных записях воспитателя.
Выходит, виноват дважды…
Лгать он не умел.
Да и зачем лгать? Разве он не государь, великий князь всея России?
— Я нашел так нужным — и сказал, — надменно вздернув подбородок, ответил Павел.
— Пусть на то была воля вашего императорского высочества, однако и волю держать царское слово не надобно забывать, — возразил Порошин. Он предполагал сам рассказать Никите Ивановичу о дневнике и огорчился тем, что обер-гофмейстер, выслушав сообщение великого князя, может составить себе неверное представление о его записях.
Но дело сделано, воротить нельзя.
Будь что будет…
— Что ж, извольте слушать свою повесть, ваше высочество, — сказал Порошин и взял со стола тетрадь.
Он перевернул несколько страниц, пробежав их глазами, и прочитал записи последних дней:
— «Государь великий князь изволил встать в осьмом часу. Одевшись, сел было учиться, но вдруг занемог, сделалась дрожь и позевота. Его превосходительство Никита Иванович, пришед в это время с половины ее величества, приказал великого князя раздеть, и он лег в опочивальне на канапе. Его преподобие отец Платон при том был, и тут происходили у нас некоторые рассуждения».
— Верно, — сказал Павел, — все так позавчера и было. Я не учился, и мы проговорили до обеда.
— «Кушать великий князь изволил один в опочивальне за маленьким столиком. После обеда зашла у нас речь о крестьянском житье, и я его высочеству рассказывал, как живут наши крестьяне, как они между собой в невинности увеселяются и какие между ними есть разные обряды. Его высочество прилежно просить меня изволил, чтоб я оное рассказал ему подробно».
Читая следующую фразу, Порошин поглядывал на мальчика — «Таковое желание удовольствовать не нашел я ни малой противности; напротив того, почел сие за нужное, чтобы его высочеству сведомо было, как люди в разных званиях жизнь проводят и чем обязаны отечеству».
— И за это спасибо, братец, — небрежным тоном бросил великий князь. — Читай дальше.
— «Ввечеру была сегодня, — продолжал Порошин, — на придворном театре русская комедия „Лекарь поневоле“, балет ученический, маленькая пьеса „Завороженный пояс“. В сие время изволил его высочество смотреть со мною эстампы в энциклопедическом лексиконе. Там, между прочим, дошло до конских уборов. Я его высочеству рассказывал, как все части у хомута по-русски называются, и государь изволил после сам все то переговаривать».