Опять вздор.
А-а, вот, кажется, не вздор:
«Никита Иванович изволил долго разговаривать со мною о нынешнем генерал-прокуроре князе Вяземском и удивляться, как Фортуна его в это место поставила; упоминаемо тут было о разных случаях, которые могут оправдать сие удивление…»
«Хорошо, что еще рассказов моих не записал, — подумал Панин. — В большое удивление пришел бы князь Вяземский, узнав о таком отзыве! Ай да Порошин! Вот ведь что делает! Любишь писать — пиши в журнале академическом, помогай отцу Платону составлять проповеди, наконец, сплетай стихи. Но людей государственных не трогай и говоренное ими другим не переноси!
А ну, как чужестранцы о том дневнике сведают? Какой крик, поди, в газетах подымут! И тогда уж всем, кто при его высочестве состоял, достанется в полную меру…
Да они попросту опасны, эти записки! Смотри-ка, дальше о том, что было на половине императрицы»:
«Разговор тут зашел, кто как проворен и у кого кости гибки. Государыня изволила сказывать, что она ногою своею за ухом у себя почесать может. Его высочество Делал из пальцев своих разные фигуры. Фельдмаршал граф Петр Семенович Салтыков правой своей ногой вертел в сторону, а правою же рукою в другую в одно время. Многие старались то же сделать — не могли. Граф Григорий Григорьевич разные такие ж делал штучки…»
«Ну как вам это нравится? — думал Панин. — Конфуз и карикатура: самодержица всея Руси, ее императорское величество государыня-императрица Екатерина Алексеевна чешет ногой у себя за ухом! Картина соблазнительная и постыдная. И я не помню, чтобы государыня так говорила, это злостные выдумки. А какие фигуры из пальцев мог делать великий князь? Дулю, конечно… Каково неприличие!»
Этот дневник будто бы посвящен наследнику престола, а на самом деле вперед выдвинулся Порошин — и всех заслонил. Подлинно, что сочинителю — полная воля. О нем, о Панине, писано часто и тон почтительный, но как обер-гофмейстер и руководитель воспитания великого князя он совсем не виден. Зато многие речи, говоренные Порошину доверительно, записаны. Если государыня те речи прочтет, нехорошо, они для нее не предназначались…
Когда великий князь войдет в возраст и дневники посмотрит — кто знает, чьи мнения ему понравятся, а чьи нет. По характеру его будет этот государь на расправу скор, и что с теми людьми под горячую руку сделает? Нет, записки никому дельной услуги оказать не могут.
А ежели так — зачем их и вести?
Порошин едва дождался утра.
Великий князь проснулся поздно, был сердит оттого, что проспал. Порошин думал о тетради, отвечал невпопад на его вопросы и прислушивался к шагам: не идет ли Никита Иванович? Помощи в поисках он, разумеется, не ждал, но сообщить о пропаже был обязан.
Панин навестил великого князя в десятом часу, велел ожидать карету и величественно удалился. Порошин шагнул вслед за ним в залу.
— Ваше сиятельство! — сказал он. — Разрешите доложить о нечаянном происшествии.
— Что-то случилось с великим князем? — спросил Панин.
— Никак нет, со мною. Из моих вещей пропала тетрадь дневных записок, кои веду я, чтобы сохранить потомству историю детства его императорского высочества.
— Историю? Ну-ну! И что же?
— Тетрадь из комнаты пропала, ваше сиятельство.
— Экая неосторожность! Там были важные записи?
— Течение дня его высочества подробно изображалось, а более ничего, государственную важность имеющего. Прикажите сыскать, ваше сиятельство!
— У меня в Коллегии иностранных дел сыщиков нет, — сказал Панин. — А у государыни просить не стану. Ей такие записи вряд ли будут по нраву, особливо ежели они из дворцовых покоев исчезают. Но ведь не все записки ваши пропали, что-то и осталось?
— Так точно, ваше сиятельство. Старые тетради все целы и в моей квартире на ключ затворены.
— Принесите мне из тех записок, что у вас хранятся, господин полковник Порошин, дневник последних недель, скажем — с Пасхи начиная. Надо же знать, какая история рядом со мною пишется! А о пропаже вашей забудем, будто не случилось ее, — и все тут.
— Слушаюсь, ваше сиятельство! — ответил Порошин и повернулся налево кругом.
Дорогой в столицу, за обедом у великого князя, во время урока и возвратившись к себе, в краснощековский дом, Порошин соображал, как быть ему с подневными записками.
Он перелистывал исписанные тетради.
Отчеты были подробные и свидетельствовали не только о том, что делал и что сказал Павел, но и о том, кто к нему приходил и о чем разговаривали гости. Часто упоминалось о поступках и приказах Никиты Ивановича, немало места отводилось наблюдениям и мыслям составителя записок, и не его, наверное, вина, что на страницах рукописи он частенько выглядел умнее и дальновиднее своих собеседников…