Такие записки будут неверно истолкованы и Никите Ивановичу неприятны. Цесаревич бывает ими недоволен, но его дело детское, он обижается, когда некоторые забавы его не одобряю, а ведь в записях великое число особ и в великих чинах, придворных и военных, названо. Что-то они говорить станут, когда узнают, что подчас их случайное слово оказывается занесенным в некую летопись, откуда ее уж не вымарать им? Написано пером — не вырубить топором, как пословица молвится.
Да, дневник в настоящем его виде отдавать в чужие руки нельзя. Но кто знает во дворце, как ведутся записи? Отдельные тетради знакомы некоторым друзьям, далеким от придворного круга. Правда, одна тетрадь пропала…
И что же?
А то, что необходимо нужно переписать дневник, прежде чем нести его на суд Никите Ивановичу. Выкинуть разговоры, замечания о характере великого князя, поменьше судить о Никите Ивановиче, убрать собственные рассуждения. Останутся сведения о том, что делал великий князь, перечни тем застольных бесед, имена тех, кто в них участвовал. К чему-нибудь, вероятно, можно будет придраться и тут, но вряд ли с большой строгостью».
Порошин посмотрел дневниковую запись седьмого апреля и на пробу написал:
«Учился. Никита Иванович у брата обедал. После обеда приехал, и поехали с цесаревичем гулять. Были на публичной комедии. Описание оной комедии. Денег дали. К государыне ходил. Ужинать и спать. Я был у Сумарокова».
Как будто бы в самый раз. О том, что ездил к Сумарокову, было известно, а о чем с ним говорили, можно умолчать.
Он открыл дневник через десяток страниц. «Четырнадцатое апреля. Попробуем сократить так»:
«Отучась, поутру ходил великий князь к государыне. Обедали у нас Петр Иванович Панин, Строганов, Сальдерн, Талызин. Петр Иванович о межевании говорил. После обеда учился его высочество. В окно долго смотрел. Погода хороша была. В воланы играли. Ужинать и спать».
«Пожалуй, можно и подробнее. Как писать — понятно теперь».
Он взял из шкафа новую тетрадь — в свободное время сшил их две дюжины — и принялся переписывать свои дневник, всемерно сокращая текст. Остались только названия вещей, суть разговоров была утаена. «27 марта. В седьмом часу. За чаем о наступающем говении. Обуваться стал, мокрица ползла; боялся, чтоб не раздавили, и кричал. Мундиры французские. Кормилица приходила. В церковь пошли. Опять туда проводили государыню. В биллиардной Платон поднес ей книгу. Цесаревич за нею пошел, и смотрели сад. Возвратился к себе… Сели за стол. О церковных обрядах, о пении столповом и знаменном. Пели Платон и Никита Иванович. Обедали Платон только и Кутузов…»
Он работал усердно, исписал две тетради и лег спать, когда светало.
Новый дневник показывать было можно.
Глава 11
Амуры и зефиры
Двадцатого сентября праздновали день рождения великого князя — ему исполнилось одиннадцать лет.
Павел проснулся рано, полуодетый прибежал к Порошину и разбудил его.
Воспитатель мгновенно сбросил сон, встал, поздравил мальчика, и между ними завязался секретный разговор — Павел очень любил так беседовать с Порошиным.
— Мне сегодня одиннадцать, — сказал он. — А каков я лицом — красивый или нет?
— Не думаете ли вы, что очень хороши? — ответил вопросом Порошин. — Отроду того не бывало. Да хотя бы и были хороши, об этом совсем не надобно помнить. Достоинства человека заключены не в кудрях или румянце, а состоят в душевных дарованиях. Нет ничего более гадкого, чем человек, влюбленный в свою фигуру.
— Не ворчи, братец, — прервал великий князь его нравоучение. — Я ведь в шутку о красоте спросил, а ты сразу мне все грехи приписать готов. Но все равно я тебя очень люблю и уверяю в своей непременной дружбе. Аз есмь твой истинный друг.
— Верю, ваше высочество, — ответил Порошин, — и дружбу вашу великим благодеянием себе почитаю. Все мое усердие, все способности и силы посвящены пользе вашего высочества. Однако нет нужды, чтобы о нашей дружбе мы много в публике благовестили. Я могу ценить ваши чувства и без напоминаний о них. А лишние признания возбуждают ропот владельцев завистливых глаз, возмущенные речи низких сердец и темных умов.
— Я их не боюсь, — возразил мальчик.
— Вы не боитесь, это правда, но прошу наблюсти также мою безопасность, — сказал Порошин.