Порошин вспомнил, что несколько дней назад Екатерина и Павел, сопровождаемые свитой, ездили к обер-гофмаршалу графу Сиверсу. Было весело — бегали взапуски, играли в кошки-мышки, и почтенные вельможи танцевали с юными фрейлинами. Государыня играла в карты, наблюдая за общим весельем.
Что произошло в этот день и почему Екатерина сказала о нем? Вероятно, потому, что она была у Сиверса вместе с Павлом и благодаря этому попадала на страницы его истории, составляемой усердным биографом… Да, пожалуй, императрицу больше занимало ее собственное изображение в тетрадях воспитателя, чем жизнеописание наследника престола.
— Взялся я за дневник, — сказал Порошин, — с одною лишь целью: чтобы сохранить потомству слова и деяния его высочества.
— Я сама люблю писать и не могу видеть чистого гусиного пера, чтобы не обмакнуть его в чернила. Буде же еще к тому лежит на столе бумага, то, конечно, рука моя с пером очутится на листе. Начав же, никогда не знаю, что напишу. Но только поведу пером — и моя мысль сматывается, как нитка с клубка.
— Мне с вами не равняться, — с улыбкою сказал Порошин, — ибо я пишу трудно, мараю и черновик раза три поправлю, прежде чем перебелять.
— Однако слог у вас легкий, — сказала Екатерина. — То есть я думаю, что после такой работы слог у вас должен быть легким. Я иногда по-русски не совсем правильно говорю, — прибавила она, как бы извиняясь.
Порошин не заметил, что его собеседница проговорилась, и поспешил с комплиментом. — Ваше величество изволите знать русскую речь лучше многих природных россиян, а знание пословиц русских приносит вам особенную честь.
— А что вы не танцуете, господин полковник? — вдруг спросила императрица. — Мне ведомо, что среди моих фрейлин и у вас найдется избранница.
Порошин покраснел.
— Ваше величество, — медленно сказал он, раздумывая о том, как нужно отвечать государыне, — не вмените мне в упрек, что достоинства и чары одной из молодых особ, имеющих честь нести службу при вашем величестве, оказались впечатлены в чувствительном сердце.
— Не упрекну, нет, — успокоила его императрица, — однако старайтесь, полковник, рубить, как говорится, себя по плечам и не гнаться за тем, что есть недостижимо. Разве не так?
— Совершенно так, ваше величество.
— И помните, что дневник ваш — дело государственное, а потому все изображения в нем должны быть пристойны. Вы меня поняли, полковник?
— Помилуйте, ваше величество! — воскликнул Порошин. — Разве то, что писано в моих тетрадях…
Договорить фразу ему не удалось — императрица прошествовала далее. Разговор был окончен столь же внезапно, как и начат, и все значение его Порошин оценил позднее. Пока же он только подумал:
«Как много в делах и поступках человеческих уходит от нашего проницания, и обычно мы начинаем кое-что понимать, когда уже нет возможности упредить события или исправить сделанное! Поэтому какое внимание требуется ко всему, что происходит вокруг нас! Пожалуй, великим следует назвать не того, кто проницает в помышления других людей, а того, который, кроме этих дарований, имеет твердость в сердце и обладает уменьем действовать в свою пользу в любых обстоятельствах…»
Павел натанцевался досыта и, закончив последний менуэт, простился с Верой Чоглоковой и подошел к Порошину:
— Я чаю, поздно, пора нам домой.
Они отыскали Никиту Ивановича и вместе с ним возвратились к себе.
Павел торопил своих официантов быстрее идти за кушаньем и в ожидании ужина попрыгивал на одной ноге по комнатам. Никиту Ивановича ждал советник из Иностранной коллегии, и он прошел в кабинет.
Когда были принесены судки и миски, Павел помог официантам накрыть на стол, быстренько проглотил жаркое, — оно успело остыть, пока его доставляли с дворцовой кухни, и покрылось белою пленкой сала, — и принялся торопить камердинеров, чтобы те скорее ужинали и укладывали его спать.
Порошин, дежуривший в тот день, читал «Жиль Блаза». Камердинеры пошли раздевать великого князя, и через несколько минут Порошин услышал его голос:
— Поди ко мне, братец!
Порошин вошел в спальню. На столике у кровати горело четыре свечи, и воспитатель вспомнил о недавнем приказе великого князя различать дни недели по числу горящих в его комнате свечей. В среду и четверг назначил он зажигать по одной свече, во вторник и пятницу — по две, в понедельник и субботу — по три, в воскресенье — четыре. Если в какой день праздник, то одна свеча прибавляется. Павел следил за тем, чтобы камердинеры выполняли его приказ, и Порошин не возражал, полагая, что любые элементы порядка могут быть только полезны мальчику.