Позавидовал потому, что Никита Иванович давно уже собирался жениться, но государственные дела и обязанности воспитателя заставляли его откладывать этот шаг.
Свадьба должна была устроить его денежные дела, частые сетования на бедность и нехватку жалованья звучали у него всегда искренне, и он рассчитывал на приданое, которое принесет ему будущая подруга.
Никите Ивановичу шел сорок седьмой год — возраст почти стариковский, как думали в те времена. Длительная заграничная служба помешала ему жениться, и четырнадцать детей брата Петра служили предметом живейшей зависти Никиты Ивановича. Свою любовь к детям он отчасти насыщал в обществе Павла — Панин был привязан к мальчику, желал ему добра, учил, наставлял, далеко не всегда понимая, что его принципы воспитания не согласуются с политическими видами Екатерины и не помогают заполнить пропасть, существующую между матерью и сыном.
Невеста нужна была Панину знатная, но раньше всего богатая. Таких было не много в придворном кругу, и безусловно этими качествами обладала Анна Петровна Шереметева.
Панин думал о ней, когда позволяли дела, не забывал о том, что, как сказала ему императрица, на Шереметеву заглядывается Порошин, человек бедный, но зато молодой, а потому располагающий своими шансами… Никита Иванович соображал и так, и этак, прикидывал одно и другое, но не спешил действовать. Императрица верно заметила, что он, пожалуй, может умереть, если когда-нибудь поторопится.
Мудрая монархиня еще не знала, что ее медлительный министр — увы! — отчасти изменил своим дипломатическим правилам и без памяти влюбился. Избранницу его сердца звали Анна Михайловна, и она только что разошлась со своим мужем, графом Александром Сергеевичем Строгановым.
Анна Михайловна была молода — ей исполнилось двадцать два года — и блистала в обширном кругу своих знакомых, среди которых к иным благоволила особо. Строганов не одобрял ее образа жизни и потребовал развода, причем, как сообщал в Лондон английский посол, не пренебрегавший придворными новостями, это был единственный вопрос, в котором Анна Михайловна не противоречила мужу.
Да, Никита Иванович был влюблен, что не мешало, впрочем, ему, обходя комнаты фрейлин, думать об основанном на разумном договоре браке с одной из дворцовых прелестниц — самой честолюбивой и состоятельной…
Воспитанник его, возвратясь домой, с восхищением рассказывал о своем походе, а позже кто бы ни приходил, всех спрашивал:
— Ты знаешь, где я был сегодня? Отгадай!
И вновь принимался повторять, что был у фрейлин и заходил в каждую комнату с Григорием Григорьевичем Орловым.
Когда уже все всем было известно, Павел позвал Порошина в желтую комнату, повалился на диван и зашептал:
— Я им не говорил, а тебе скажу. Знаешь, кого я там видел? Ее! Понял? Ах, какая она была красивая! И час от часу я больше в нее влюбляюсь. Влюблен… А что такое любовь?
Порошин не мог дать ему точный ответ — он и сам еще толком не знал, что такое любовь…
— Это чувство или состояние человека? — громче спросил Павел. — В натуральной истории господина Бюффона об этом написано, я заметил страницу. Ты, когда мне вслух читал, это место выпустил.
Порошин вспомнил, что в томе огромного труда французского естествоиспытателя, откуда он читал кое-что великому князю, действительно есть характеристика любви, с которой он счел излишним знакомить своего юного слушателя.
— Не сердись, братец, за мое любопытство, — продолжал Павел, — и прочти мне этот кусок по-русски: я ведь по-русски о ней думаю!
— Тогда несите книгу, ваше высочество, — сказал Порошин.
Он рассудил, что устный перевод текста Бюффона, в благопристойности которого сомнений быть не могло, все же позволит ему изложить мысли ученого короче и туманнее, чем написаны они по-французски.
Павел полез под диван и достал книгу.
— Вот здесь, глядите, — сказал он, открывая том.
Глава называлась «Рассуждение о естестве животных». Переводя французские фразы на русский, Порошин прочитал вслух возвышенные строки — «Любовь! Врожденное вожделение! Душа природы! Неисчерпаемый источник бытия, всемогущая сила, возмогающая все, которой ничто противустать не может… Гм… Ею все действует, все дышит и все возобновляется. Божественное пламя! Источник непрерывного бытия, который предвечный излил на все то, что имеет… гм… дыхание и жизнь. Неоцененное чувство, которое едино может смягчать свирепые и хладнокровные сердца, проникая в них приятною теплотою! Первенствующая причина всякого блага, всякого сообщества, соединяющая без принуждения людей. Единственный и обильный источник всякия неги и роскоши! Любовь! Для чего же ты рождаешь счастливое состояние всех тварей, несчастье же человека?..»