Мысли эти, наконец-то подсказанные Порошину обстоятельствами придворного быта, могли стать полезными для него, если б он руководился ими, вступая на должность воспитателя цесаревича.
Теперь они запоздали.
Декабрьским вечером Никита Иванович пригласил Порошина зайти к нему, сдав дежурство Перфильеву.
«Какой приятный зефир веет и нову силу в чувства льет?» — как спросил однажды Ломоносов, — думал Порошин, ожидая на смену товарища. — Ох, уж эти дворцовые зефиры или зефиры, сиречь попутные или противные нам ветры, пусть и не только западные! Никита Иванович наконец-то скажет о жизнеописании великого князя, о моем дневнике…
Но именно о записках и не было речи, когда Порошин явился к обер-гофмейстеру.
— Семен Андреевич, сказал Панин, не вставая с кресла, — ее императорское величество благодарит вас за службу и полагает, что дальнейший ваш карьер должен проходить в офицерском корпусе нашей полевой армии.
— Где, ваше превосходительство? — спросил Порошин. Смысл фразы оказался для него неясным по своей неожиданности.
— Вы штаб-офицер, полковник, — продолжал Панин, — а потому судьбой вашей ведает Военная коллегия. Туда и благоволите обратиться.
— Ваше превосходительство, — сказал Порошин, заставляя себя держаться спокойно, — ведь наш договор с великим князем, что ставится мне, как услышать довелось, в вину, — это безвинное и почти шуточное условие, принятое для его высочества пользы. А перетолковано это условие так, будто я требую, чтобы великий князь меня одного слушался и делал только то, что я ему велю. Наверное, были прибавлены тут и другие подобные низости, какие только маленький и темный дух вымыслить может. Обо всем этом я уже имел честь вам докладывать, и вы со мной, если вспомните, согласились.
— Я все помню, — ответил Панин. — Но дело не во мне. Вы сами вызвали гнев ее императорского величества. О причинах справляться вам негде, мне о них тоже не докладывали… Что же еще? Жалованье вам доставят на квартиру. С великим князем видеться запрещаю. Дежурство закончено — уходите. Я придумаю, что его высочеству сказать о вас, не пороча вашей репутации. Прошу все же поверить, что мне жаль прекращать ваше сотрудничество, но что делать?! Прощайте.
Порошин молча поклонился и вышел.
Все было кончено.
«Сиятельнейший граф, милостивый государь Григорий Григорьевич!
Перемена моего состояния, будучи мне столь тягостна и чувствительна, беспрестанно побуждает меня озираться на прошлые дела свои и разбирать, какие б между ними могли быть причиною этого несчастного в моей жизни происшествия. Вижу, милостивый государь, и слышу, что о поступках моих во время службы при цесаревиче сделано такое описание, от которого теперь я страдаю.
Но, размышляя о прошлом, не могу найти ничего, что могло бы вести к моему предосуждению. При его высочестве состоял я около четырех лет и все силы свои посвятил на то, чтобы полезным быть ему и тем способствовать материнским намерениям государыни императрицы и надеждам всего российского общества. Во все время был при его высочестве почти безотлучно, с ущербом для собственных своих забав и удовольствий, к которым влекли меня и лета мои, и бесчисленные поводы. По такому своему поведению мог ли я ожидать удара, который был на меня обрушен?
Правда, и раньше, будучи почтен от его высочества особливою склонностью и милостью, видел я, что это завистливому невежеству неприятно, принужден был от него сносить иногда некоторые притеснения, но их презирал и ни во что не ставил. А ныне что такое на меня возведено, обстоятельно ни от кого не слыхал и клянусь вашему сиятельству честью и всем, что есть святого на свете, что ничего не знаю. Защитите меня, милостивый государь, многомощным ходатайством вашим. Несчастием своим гублю я родителей, сестер и брата, кои от меня только помощи себе ожидают. На сих днях поеду я в Ахтырку, но откуда б не могла достать меня сильная рука ваша! Пребываю по гроб мой с отличною преданностию и совершенным почтением, милостивый государь, вашего сиятельства вернейший слуга.
С. Порошин.
Москва, мая 3 дня 1766 года».
Глава 12
По дороге в Ахтырку