Румянцев обрадовался встрече с Порошиным — ему были нужны толковые офицеры, дел накопилось множество, причем таких, какие не каждому доверишь.
Когда пообедали, он увел Порошина из столовой в свою комнату и сказал:
— История ваша мне известна, Семен Андреевич. Знаю, что близ царя — близ смерти. И неизвестно, где там найдешь, где потеряешь. Вы — потеряли, будем думать — ненадолго. И нечего унывать. Беритесь за службу.
— Я службы не боюсь, ваше превосходительство, — ответил Порошин, — но во дворце, признаться, отвык от строя. Сказать правду, если б не обида, мне нанесенная, — на что, впрочем, воля царская, — я мог бы радоваться, что вышел из четырех стен. И когда б можно было осмотреться мне в незнакомом краю, — ведь я сибиряк, ваше превосходительство, — понять, что тут к чему, каков народ обитает, команду свою не на последнем поставлю месте!
— Иного от вас и не жду, Семен Андреевич, — сказал Румянцев. — Намерение же ваше произвести разведку прежде, чем начать бой, заслуживает уважения и с воинским уставом сходствует. Ныне нам вместе трудиться довелось. Слушайте, что говорить стану.
Он уселся в кресле поудобнее и незаметным движением расстегнул пуговицы камзола — обед был на вид незатейлив, но вкусен.
— Ее величество, — сказал Румянцев, — отправляя меня на Украину, изволила дать секретное наставление, — теперь-то уже пункты его в натуре стараниями моими обозначились, и секретность оно утратило. Надобно знать, что граф Разумовский за четырнадцать лет своего гетманства непорядков здесь не убавил. Какова эта страна, сколько в ней народу живет, где проходят границы с Польшей, где с Турцией — ничего не известно. Надо составлять генеральную карту Малороссийской губернии, и этим занялись у меня геодезисты и рисовальщики. Дело тихое — смотри да черти. А население подсчитать — не шутка. Это значит — перепись. Люди же от переписчиков скрываются. Ибо старшины не хотят, чтобы у правительства точные цифры населения были, — это плутням их помешает. Они распространили слух, что тому, кого перепишут, назначат подушный оклад, как в России, и всех вольностей лишат. Одна из вольностей — свобода переходить с места на место, искать, где лучше. Найти не находят, конечно, у нас везде одинаково, а эта мечтательная вольность весь порядок портит. Понимаете?
— Как не понять! — согласился Порошин. — Мечтательность многое портит.
— Беда Украины еще и в том, что воинское правление — полковое, сотенное — перемешано с гражданским, наглость же и тех и других начальников неимоверна, они собственную корысть службе отечеству и народной пользе предпочитают. Казенные доходы в расхищении, народ разорен, войско в худом состоянии, а земли, этому войску принадлежащие, своевольством высших чиновников обращены в их вотчины. Государыня мне сказала: «По множеству беспорядков, требующих исправления, и при развратных тамошних начальников понятиях губернатору искусно изворачиваться придется, и потому тебе надобно иметь и волчьи зубы, и лисий хвост».
— С большою мудростью ее величество изволила выразиться, — заметил Порошин. — Это значит управлять способом кнута и пряника.
— Пока более кнута требуется, — сказал Румянцев. — Иначе не выходит. Ведь все на мне лежит: торговля внутренняя и заграничная, заботы о плодородии земли, сбережение лесов, расчистка для судоходства рек, осушение болот, постройка дорог, заведение полиции, прекращение взяток в судах и денежных поборов во всех учреждениях, — да всего и не перечислишь…
Румянцев замолк, вспоминая, какие поручения были еще даны ему, и затем продолжал:
— О границе государыня особо подробно меня изволила напутствовать. Мы соседствуем с владениями Польши и Турции. Надлежит с подданными обеих держав иметь доброе и спокойное соседство, с наблюдением в случае обид и жалоб взаимного правосудия. Границу содержать в безопасности от нападений и набегов неприятельских. Смотреть, чтобы не было потаенного и беспошлинного провоза товаров, предостерегать переходы и побеги за границу здешних подданных и, напротив, привлекать их оттуда к возвращению в отечество…
— Обязанности, принятые вашим сиятельством, теперь мне ведомы, — сказал Порошин, — однако не вижу, чем смог бы груз их для вас облегчить: дело мое солдатское…
— Солдат есть первый человек на земле, — убежденно сказал Румянцев. — Он все может и все сделает, поверь, голубчик, я в службе двадцать шестой год. Вам известно, куда и зачем вы посланы?
— Принимать Старооскольский пехотный полк и командовать им, — ответил Порошин.