– Потрясающе!
Ещё большим счастьем было, что первый раз она сядет за этот руль одна, без посторонних глаз. Договорится с этой непростой тачкой, почувствует её. Ведь это самое важное.
– Вперёд, малышка! Я буду в мастерской после обеда и отпущу тебя на урок с Россом. Времени у вас уже совсем в обрез, так что пока у тебя другие задачи, – добавил Генри, на что эмоции Энни слегка поутихли, порождая лёгкую вину:
– Но ведь на неделе как раз будет наплыв клиентов перед гонкой…
– Справлюсь.
Благодарно чмокнув его в щеку на прощание, Энн понеслась к ожидающей её «Шевроле». Ей настолько не терпелось опробовать в деле всё обитающее под капотом, что она и думать забыла о своём отношении к этой машине. Да и в обновлённом цвете та не вызывала отторжения, как раньше. Надежда, что все страхи были напрасны, окрыляла девушку с каждым шагом. Настроение стремительно исправлялось, сигнализация пикнула почти что приветливо, и Энн решительно распахнула дверцу.
Удушливое облако газа, раскинувшееся на сиденье тело. Спутанные светлые волосы и пустые зелёные глаза, будто с поволокой. Трясущиеся детские пальцы тянутся к бледной щеке и натыкаются на леденящий кровь холод остывшей кожи.
Дыхание перехватило, горло сжалось от оживших кошмаров. Именно Энн была той, кто нашёл здесь Розали пять лет назад. И теперь на том же сиденье виделся настоящий призрак, тут же растворившийся в воспалённом сознании.
– Чёрт…
Зажмурившись покрепче, Энни попыталась успокоить взбунтовавшиеся воспоминания. Она помнила, как мама любила эту машину, хоть ей и довелось кататься на ней всего год. Розали сама её мыла, и внутри всегда приятно пахло хвойным освежителем. Журналистке без автомобиля никуда, и на заднем сиденье часто можно было увидеть штатив и камеру. Её мать была настоящей красоткой, всегда очень ухоженной и улыбчивой.
– Красотка, – словно уговаривая саму себя, а не машину, тихо назвала Энн придуманную ещё на прошлой неделе кличку и нерешительно приоткрыла веки: – Ты теперь красотка. Вся сияешь.
Призрака на сиденье больше не было. Вздохнув, девушка осторожно скользнула в салон и мягко захлопнула за собой дверцу. Пахло только новым металлом и немного папиным лосьоном после бритья – практически никак. Лишних эмоций не осталось, только странная пустота в груди, немного тянущая и неприятная.
«Шевроле» была безликой и не реагировала на новую хозяйку. Помня наставления Айка, Энн первым делом попыталась отрегулировать сиденье и руль.
Но как бы она ни ставила кресло, пятая точка практически горела. Стойкое ощущение, что уселась на могилу собственной матери, упорно её не покидало. И потому одно положение казалось слишком далёким от педалей, другое – тесным. Беззвучно выругавшись, Энн пыталась сесть хоть немного удобней, но безуспешно.
«Если задница чувствует себя не на своём месте – есть проблемы», – зазвенел в ушах бархатный тембр Айзека, заставляя сцепить зубы от досады.
Даже с его Деткой было гораздо проще. Она совершенно не артачилась, позволяя на себе тренироваться. Эта же машина… словно хотела при ближайшей кочке выкинуть новую хозяйку в окно.
– Ну же, Красотка. Давай без выкрутасов, – Энн строго отчитала приборную панель и как можно уверенней воткнула в зажигание ключ: получше отрегулировать кресло можно и потом. Первая поездка всё равно планировалась мирной и недолгой.
Двигатель и правда, был отлажен великолепно. Он заурчал мягко и успокаивающе, чем-то отдалённо напоминая давно забытый материнский голос. Нервно сглотнув, Энн нащупала педали и как можно более осторожно выжала сцепление и газ, приводя машину в движение. «Шевроле» поддалась, но словно нехотя, позволяя направить себя на середину дороги.
С каждым метром Энни хмурилась всё больше. Не то. После Детки – совершенно не то. Руль казался тугим и деревянным, педали холодными и жёсткими, рычаг передач вызывал чувство, будто касаешься могильной плиты.
Не менее тяжёлая плита лежала и на сердце, которое сжималось всё больней, когда снова начали одолевать кошмарные видения. Застывшее тело в гробу, усыпанное цветами. Сочувствующие взгляды и впервые услышанное слово «сиротка». Противная, мерзкая всеобщая жалость и, что ещё хуже, – ощущение брошенности.
Никто из присутствующих на похоронах, кроме отца, не знал правды: Розали ушла из жизни не случайно, а сама.
– Почему ты меня бросила, мам? – сморгнув проступившую слезу, спросила Энни в пустоту, продолжая на автомате держать руль.
Скорость была совсем небольшой, всё-таки жилой квартал. Но её хватило, чтобы «Шевроле» протестующе рыкнула. Она не соглашалась с таким определением. И злости, постыдной злости в сторону Розали, простить точно не могла.