Ему нравилась мысль, что он не подвёл Энни. Что она победила, заработала деньги на спасение мастерской и мало того, попутно преодолела свои страхи, связанные со смертью матери. Казалось, что за две недели она выросла на несколько лет, по крайней мере в его глазах.
Теперь Айк видел её невозможно смелой, решительной девушкой, которая всегда добивается цели. Но при этом настолько неиспорченной, не растратившей оптимизма и своего природного света, что в сердце щемило от одного воспоминания о нефритовых омутах. В которых теперь так ярко горели звёзды…
Привычно загнав машину в гараж, парень взял с приборной панели практически позабытый телефон. Там уже светились новые сообщения:
«Так держать, Ромео! Я знала, что ты долго против неё не протянешь», – и довольный смайлик с высунутым языком от Хлои. Вдогонку она кинула второе, ещё более наглое: – «Думаю, ты сегодня в хорошем настроении, так что я воспользовалась и ушла ночевать к Нэл. Не теряй».
Вздохнув, Айк закатил глаза, но злости на сестрёнку не было ни капли. Хитрюга рассчитала всё верно: сейчас он хотел только вновь увидеться с Энни и завалиться в кровать. Казалось, эти желания почти равносильны. В следующую секунду, словно почувствовав, как он тупо уставился на экран, пришло новое сообщение:
«Папа немного побушевал, но всё хорошо. Рекомендую для завтрашнего (точнее сегодняшнего) разговора захватить виски. Ещё раз сладких снов».
Невольно улыбнувшись, Айк отправил короткий ответ и убрал телефон в карман. Всё будет отлично. Он уже продумывал разговор по душам с Генри, после которого у того не будет мыслей запрещать дочери эти отношения или идти к копам с ябедой. Вряд ли шериф, даже узнав слухи о сегодняшней ночи, заинтересуется этим вопросом сам. Только если пожалуются люди. А кому есть дело до того, с кем встречается школьница из автомастерской? Вот именно, что всем плевать.
С такими довольно успокаивающими мыслями Айк закрыл гараж и прошёл к дому. Первые лучи рассвета уже били в окна, и решив поспать хотя бы часа четыре, он подошёл к двери.
Открытой.
– Что за…
Грязно выругавшись, Айзек метнулся внутрь. Неужели воры? В нижнем квартале это не редкость, но не в такой же крохотной халупе! У них и красть-то нечего, кроме видавшего виды телека и допотопного компьютера!
В гостиной оказалось пусто, и с кухни тоже никаких звуков не доносилось.
– Хло? – громко позвал Айк в надежде, что сестра передумала ночевать у подруги.
Однако в ответ была только тишина. Нехорошее предчувствие нарастало, и он отработанным жестом кинул ключи от машины на столик в кухне. Никаких следов взлома. Всё вроде бы на своих местах.
Уже было решив, что они с Хлоей просто забыли как следует запереть дверь перед уходом, он развернулся к лестнице на второй этаж. И замер в потрясении, сковавшем всё тело коркой льда.
– Привет, Аззи, – прокуренным голосом прошептала незваная гостья.
Виноватая улыбка на её испещренном не связанными с возрастом морщинами лице тянула блевануть. Пожёванная, с каждой новой встречей стареющая на пяток лет, становящаяся всё худощавей и болезненней – серая тень променявшей семью на дозу женщины.
Айк едва взял себя в руки, чтобы не заорать или не выпрыгнуть в окно. От брани удержался лишь чудом, сжав челюсти до скрипа зубов.
Ну почему, почему, стоит только в его жизни появиться чему-то хорошему, как снова случается подобное дерьмо?! Он что, проклят?! Глубоко вдохнув, он выдавил с невероятным усилием, незаметно сжимая руки в кулаки:
– Привет, мам.
14. Ловушка
Айзек с презрительным прищуром наблюдал, как Джун спускалась по ступенькам к кухне. Не сказать, что он ненавидел её. Но никаких положительных эмоций человек, спокойно бросивший своих детей, чтобы таскаться по барам и вкалывать в себя дешёвые наркотики, вызвать не мог.
Он смотрел на неё и видел снова и снова, как плакала малютка Хло, когда мать пропадала на несколько месяцев. Как уставший отлавливать блудную жену по всему городу отец проклял всё на свете и попросту жил холостяком. Как Джун явилась на его похороны лишь за бесплатной выпивкой и ни разу не обняла ни дочь, ни сына, убитых горем. Ненавидеть собственную мать Айзек не мог – она в его понимании не была достойна даже этого. Только молчаливого презрения.