Она уже давно поняла, что не имеет никакого смысла стараться переубедить ту часть сознания, которая была одержима страхом. Страх отвергает все рациональные аргументы. Она решила занять чем-нибудь свои мысли, а именно дописать окончание той сказки, которую они сочиняли вместе со Станденом.
Когда в камеру вернулась жена начальника тюрьмы со слугами, которые принесли Грейс доставленные Станденом вещи, матрона была настолько изумлена спокойным и смиренным настроением Грейс, что даже предложила застелить ей постель.
С присущей Грейс самодисциплиной она, прежде чем доверить слова бумаге, заставила себя сначала создать окончание истории в голове. Поблагодарив женщину за предложение помощи, она отказалась от нее, сказав, что все сделает сама, потому что ей нужно чем-то занять руки. И, прежде чем прислуга покинула камеру, Грейс застелила постель и привела помещение в порядок, чтобы не вызывать с их стороны нареканий.
Исполнение этих привычных операций значительно улучшило ее настроение, ибо она давно научилась получать удовольствие от рутинной работы, и она знала, что если будет соблюдать некое подобие нормального распорядка дня, ее заключение не будет столь сильно давить на нее. Самым естественным после приведения комнаты в порядок было сесть за стол и писать. Покончив с уборкой, Грейс положила на стол письменные принадлежности и стала записывать историю о рыцаре и его возлюбленной.
Состояние оптимизма Грейс продолжалось лишь до следующего утра, когда в камеру с номером Морнинг Пост влетел Станден и потребовал объяснений по поводу эксклюзивного интервью, которое она, якобы, дала корреспонденту этой газеты.
Этого Грейс совсем не ожидала. Вскочив на ноги, она выхватила газету из рук Алана.
— Но я не давала никакого интервью! Просто, когда меня увозили в Тауэр, кто-то из них задал мне вопрос, и я — Господи Боже!
С газетного листа на Грейс смотрел аршинный заголовок: ГЕРЦОГ ОДУРАЧЕН ПОТАСКУХОЙ.
— Но зачем ты стала отвечать? — спросил Станден, судорожным движением взлохматив себе волосы. В его горящем взгляде не было теплоты. — Ты не только заголовок — ты статью прочитай, Грейс: этот газетчик не только выставил меня дураком, он дико радуется, что ты сделала это «признание».
— Я его не делала, — сказала Грейс, пробегая глазами текст, в котором, по сути, ее обвиняли в предательстве. — Клянусь тебе, я не говорила никому из них, что писала лживые подстрекательские статьи. А следом говорится, что я не могу так легко отказаться от своих убеждений. По его словам выходит, что я сама не знаю, что говорю. Ты посмотри на это!
Через ее плечо Станден увидел карикатуру, изображающего его самого в виде кота, играющего лапкой с новоявленной герцогиней Станденской, которая обучает петухов нести яйца, а быков — давать молоко.
Станден уже видел эту карикатуру, но только сейчас осознал, в каком ужасающем образе предстала Грейс на рисунке. Она более походила на кошмарное существо, созданное фантазией Босха, чем на герцогиню, изо рта у нее вылетали слова: «Смерть всем тиранам». Этот лозунг абсолютно не соответствовал умонастроениям Грейс и низводил всю публикацию до крайнего уровня нелепости. Если бы не серьезность нынешнего положения Грейс, герцог посчитал бы и статью, и рисунок просто смехотворными. Но при данных обстоятельствах он просто не мог найти слов, чтобы приободрить жену. Чтобы прояснилось в голове, ему пришлось несколько раз глубоко вздохнуть.
Приняв производимые им звуки за выражение ярости и возмущения, Грейс обвила его шею руками и, заливаясь слезами, сказала:
— Ах, мой бедный герцог, ты простишь меня?
Пытаясь овладеть собой, он несколько мгновений позволял ей обнимать себя, затем отвел ее руки и прижал их к бокам Грейс.
— Грейс, — сказал он. — Я понимаю тебя великолепно. Но все остальные не знают и не понимают тебя. Не могут понять. Поэтому члены Совета и допустили эту статью в печать.
— Но как же они могли? Это несправедливо! — вскричала Грейс. — И все это неправда, по крайней мере, в том виде, как здесь написано.
— Но ты никого не убедишь в том, что ничего подобного не говорила. Люди будут читать статью и поверят ей.
Чуть встряхнув Грейс, он добавил:
— Пообещай мне, что ты больше никому ничего не станешь говорить в свою защиту, кто бы тебя не спрашивал.
Он пристально смотрел на нее, и в этом взгляде Грейс не могла уловить даже намека на теплоту. Это был властный взгляд, в котором сквозила не просто просьба о содействии, но скорее строгий приказ. Именно такая манера смотреть на собеседника, характерная для аристократии, всегда вызывала ее внутренний протест.