— М-м, — он понимающе закивал, — плохим парнем, который нравится хорошим девочкам? — уточнил он невинно, но лёгкая самодовольная усмешечка скользнула по его губам. Я снова засмущалась. Я уже жалела, что потеряла бдительность и позволила себе этот «ужин» непонятно где, и непонятно с кем. Волнение вернулось. Матвею ничего не стоит…
Ох, ужас…
— Это стереотип, — возразила я, включая спасительную училку. — На самом деле ни одна нормальная девушка не станет всерьёз воспринимать бандита. Это только в фильмах романтично, но не в жизни.
— Да? — поглядел он. — А я по-твоему бандит?
Глава 12
Запрет
— Не знаю, но очень похож.
— Рожей не вышел?
— Да весь твой вид кричит, что с тобой лучше не связываться, — я встала и поискала мусорку, чтобы выкинуть недоеденный бургер и распрощаться. Мне стало очень страшно. Разговор завернул не туда.
Матвей тоже поднялся.
— Ты куда?
— Спасибо, что спас меня от «папика», и за ужин спасибо, — я бросила коробочку с бургером в урну и схватила со скамейки сумочку, собираясь сбежать на такси. — Я тебе переведу. Пойду машину вызову… уже поздно…
Матвей не дал.
Поймал меня за запястье и развернул к себе.
— Постой, — серые глаза не улыбались. — Не уходи.
— Уже поздно, — повторила я слабо. Ощущая, как он тянет меня к себе. Ощущая его объятия.
— Матвей… — я вырвалась и отступила. В глазах и так щипало от страха и пережитых за эту чёртову субботу потрясений. И я больше не вынесла — слёзы потекли горячими ручьями. Я не успевала их стирать, и бесилась, что разрыдалась при нём. Как малолетка. Как какая-то кисейная барышня. Как истеричка.
И говорить не могла, из-за этой дурацкой жалости к себе, из-за этого кома поперёк горла.
— Даш.
Матвей снова приблизился. Он был необычайно серьёзен и хмур. И я не ушла. Ноги вросли в землю, то ли от ужаса, то ли от…
— Я никогда не причиню тебе зла, клянусь, — его пальцы осторожно нашли мои. Я подняла мокрые ресницы, посмотрела, и вдруг поверила. Сумрачные глаза не врали. Они говорили правду.
— Не бойся меня.
— Я тебя совсем не знаю, — отозвалась я глухо.
— Это не важно. Главное, знай, что я тебя не трону. И никто не тронет, поняла?
Я молчала.
Голова шумела от информации, от его прикосновения, от странных, слишком откровенных слов. Я не знала, как реагировать. Застыла, пытаясь переварить услышанное. Матвей тоже молчал.
Потом медленно выпустил мою руку и вернулся на скамью. Упал на неё устало, согнулся, обхватив голову, и шумно выдохнул:
— Не хочу ещё и у тебя увидеть…
Я ошарашено уставилась на колючий ёж в тесной клетке из пальцев, на поникшие плечи, на, летящую в чёрную пропасть, ласточку на шее.
— Что увидеть? — почти шепотом переспросила я через несколько долгих секунд.
— Страх, — прохрипел он тоже тихо. — Не хочу, чтобы ты боялась меня.
— Ладно… — слёзы удивлённо закончились.
Но сердце ещё сжималось. Сжималось вдвое сильнее, вдвое больнее. Это из-за него, — впала я в ступор. — Теперь мне жалко и себя и ЕГО. Я разрезала печаль, прямо так, по живому, и поделила её на двоих. Я не узнавала себя — вернулась к скамейке, где поникла чёрная глыба, где мучился самый свирепый человек, которого я знала, и добровольно села рядом.
— … не буду… бояться.
Он убрал руки и выпрямился. Поглядел, что я не шучу. Стал шарить по карманам. Задумчиво, всё ещё хмуро, весь в своих мыслях, нащупал пачку. Я заворожённо смотрела на пальцы, на зажигалку, на огонёк и вдруг остановила. Положила свою ладонь сверху.
— Не надо, пожалуйста…
Моя рука казалась такой белой и маленькой. А его — такой горячей, живой. Зачем она постоянно тащит в рот эту отраву? Зачем убивает его сильную грудь? Зачем горчит его губы? — спрашивала я себя. Матвей был так близко. Он замер. Понял. Послушно сунул сигарету обратно и отложил всё на скамью — подальше от себя, чтобы не сорваться:
— Как скажешь.
— Зачем ты это делаешь? — задала я свой вопрос вслух.
— Что делаю? Курю?
— Всё это, — провела я по татуировкам на его кисти, имея в виду и курение и всё-всё вредное и опасное, что он с собой творит. — Зачем ты разрушаешь себя? Подвергаешь боли, риску…
Матвей, осторожно, чтобы не спугнуть, накрыл мою ладонь второй рукой. Как дикую пташку — подумала я, краснея. В его руках было тепло, как дома.
— Не знаю, — поглядел он внимательно и долго: сначала на наши руки, потом мне в глаза. — Наверное, чтобы не было страшно, — проговорил, поразмыслив.