«Немного людно?!» — вспомнила я сообщение. — Да тут собралась вся моя группа! И Алик! — неприятно знобило меня. Алик стоял с высокомерной, но тоже заинтересованной миной — он вспомнил «бугая», который заставил его отогнать Ниссан от моего подъезда, но не смог пройти мимо этой машины. Так и застрял со своими пацанами, невзирая на гордость, пока те допрашивали Матвея по ходовой части. И вслушивался.
Хозяин легендарной — теперь я убедилась — тачки, заметил мой выход. Он ответил на последний вопрос и закрыл лавочку, то есть капот.
— Ух ты, чего тут, — хохотнула Ленка сбоку. — Что за тусич средь бела дня?
— Ага. Прикольно. Ну, я побегу, Лен, — запаниковала я, сжимая сумку, — до завтра! Пока, Слав.
— Пока… — подружка удивлённо проводила меня с крыльца, мол, куда это я так рванула.
А я действительно рванула.
Я помчалась через «тусич», мимо обсуждающих голосов, сквозь «чёрную» музычку, и мимо Матвея. Он понял. А я стыдливо прятала от него глаза — я не могла.
Я не могла сесть в его «машинку» при всех!
Глава 19
Падение
Чёрная эмка догнала меня в арке.
— Всё-таки ты проскочила, — заметил Матвей, открыв окно.
— «Немного людно»? — Передразнила я, оглядываясь и запрыгивая в салон.
Матвей молча вырулил на дорогу. Минуту, мы оба переваривали случившееся, и я вдруг ужаснулась — я не хотела сделать ему больно. Но сделала. Я почувствовала перемену. Матвею потребовалось время, чтобы заткнуть свою обострившуюся гордость поглубже и не поранить ею меня. Он тщательно подрезал «шипы» на своих диких розах. Заглушил в себе всё, что я могла не так понять или подслушать в интонациях, но его боль уже поражала меня изнутри, потому что я слышала её не ушами, я ощущала её всем своим внутренним миром — ведь это была и моя боль, моя половина. Целая половина меня страдала. Этого нельзя было не заметить.
— Прости, Даш.
Я чуть не разревелась.
Какая же я дура!
— Это ты прости, — я положила ладонь поверх его, на рычаг механики. — Правда, ты тут не причём. Это мои тараканы. Я просто не хочу, чтобы однокурсники болтали, обсуждали меня, нас, понимаешь? Они лишние, чужие, они никто, — закапывалась я всё глубже и глубже, уже слыша его справедливые возражения: тем более тебе должно быть пофиг, раз они «никто». Но Матвей ничего не озвучил. Он улыбнулся:
— Даш, с ума сошла? Я всё понимаю. Забей. В следующий раз украду тебя по-тихому. Я надеюсь ты уже голодная?
— Ещё какая голодная, — благодарно улыбнулась я.
Трусиха. Обрадовалась, что он закрыл тему. Как же стыдно! — А что на обед?
— Увидишь.
В квартиру мы забежали как шпионы, смеясь, что мне надо прикупить парик, тёмные очки и леопардовое пальто, чтобы точно никто не узнал. Матвей снял с меня моё самое «обычное», бежевое, продолжая рассуждать:
— А парик будет рыжий.
— Почему сразу рыжий? — хихикала я, разуваясь и смущённо заглядывая за хозяином в ванную. Матвей мыл руки.
— Заходи-заходи, — затянул он меня к себе и поцеловал, — мой ручки. Они нам ещё пригодятся. А рыжий, по принципу, чем ярче — тем незаметней, — пояснил он, пристроившись сзади, пока я мыла, и отвлекая бесстыжими поцелуями в шею.
— Как это? — Любовалась я им через зеркало.
— Ну-у, Даш, это ж база, — улыбались мои Балтийские небеса. — Люди ведутся на яркий фантик, и не запоминают самых главных примет, — он выпрямился.
Без каблуков я и правда была мелковата на его фоне. На целую голову, не говоря уж о ширине плеч. Я могла бы запросто утонуть в нём, в моём Матвее, — шла я за ним на кухню, кусая губы и представляя себя «тонущую» и кричащую…
Даша! Какой ужас! Хватит!
— Поможешь с салатиком?
— М-м? — я с трудом отвлеклась от фантазий. Матвей достал деревянную доску и нож.
— Не люблю, когда заветривается, есть невозможно, — пояснял он, копаясь в холодильнике.
— Любишь «из под ножа»? — вспомнила я наш последний ужин. И Ашман.
Матвей тоже вспомнил, усмехнулся: угу.
— Овощи сейчас так себе, так что идеально не получится, — вывалил он на стол горстку помидоров черри и огурец. — Но без овощей не прокатит. Мы ж за полезное питание, да? — он достал кастрюльку, а я пока тихонько озиралась по сторонам. Утром не успела как следует изучить интерьер — некогда было, у Матвея на руках. Кухня была светлая, но маленькая, проходная, не больше пяти квадратов, — прикинула я, разглядывая детали: старые ажурные занавески, алое в глиняном горшке и букетик сухоцветов на окне, чайный набор с цветочками и гусями, прихватки и полотенце в осеннюю клеточку, палас на полу — всё старенькое, но уютное. Чувствовалась женская рука. Наверное, этот уют — мамино «наследство», — догадалась я. — Матвей с папой берегут его, как память о ней.