Пожалуй, и я попал: Куприн, описывая "вовсю" публ. д.*, - "прошел", а Розанов, заплакавший от страха могилы* ("Уед."), - был обвинен в порнографии.
* * *
- Пора, - сказала мамаша.
И мы вышли в городской сад. На мне был черный сюртук и летнее пальто. Она в белом платье, и сверху что-то. В начале июня. Экзамены кончились, и на душе никакой заботы. Будущее светло.
Солнце было жаркое. Мы прогуливались по главной аллее, и уже сделали два тура, когда в "боковушке" Ивана Павловича отворилось окно, и, почти закрывая "зычной фигурой" все окно, он показался в нем. Он смеялся и кивнул.
Через минуту он был с нами. Весь огромный, веселый.
- И венцы, Иван Павлович?
- Конечно!
Мы сделали тур. - "Ну, пойдемте же". И за ним мы вошли во двор. Он подошел к сторожке. - "Такой-то такой-то (имя и отчество), дайте-ка ключи от церкви".
Старичок подал огромный ключ, как "от крепости" (видал в соборах, "ключ от крепости такой-то, взятой русскими войсками").
- Пойдемте, я вам все покажу.
Растворилась со звуком тяжелая дверь. Я "что-то стоял"...
И, затворив дверь, он звучно ее запер. "Крепко". Лицо в улыбке, боязни - хоть бы тень. Повернулись оба к лестнице:
Стоит моя Варя на коленях... Как войти по лесенке, - ступеней 6, - то сейчас на стене образ; увидав его, - "как осененная" Варя бросилась на колени и что-то горячо, пламенно шептала.
Я "ничего". Тоже перекрестился.
Вошли*.
* * *
Самолюбие и злоба - из этого смешана вся революция. Если попадаются исключения, то это такая редкость (Мель-шин, Анненский).
(на поданной почтовой квитанции).
* * *
Сила евреев в их липкости. Пальцы их - точно с клеем. "И не оторвешь".
(засыпая).
Все к ним прилипает, и они ко всему прилипают. "Нация с клеем".
(утром завтра).
* * *
...окурочки-то все-таки вытряхиваю. Не всегда, но если с 1/2 папиросы не докурено. Даже и меньше. "Надо утилизировать" (вторично употребить остатки табаку).
А вырабатываю 12 000 в год, и, конечно, не нуждаюсь в этом. Отчего?
Старая неопрятность рук (детство)... и даже, пожалуй, по сладкой памяти ребяческих лет.
Отчего я так люблю свое детство? Свое измученное и опозоренное детство.
(перебрав в пепельнице окурки и вытряхнув из них табак в свежий табак)
(на письме Ольги Ивановны).
* * *
Симпатичный шалопай - да это почти господствующий тип у русских.
* * *
Я чувствую, что метафизически не связан с детьми, а только с "другом".
Разве с Таней...
И следовательно, связь через рождение еще не вхлестыва-ет в себя метафизику.
С детьми нет какой-то "связующей тайны". Я им нужен - но это эмпирия. На них (часто) любуюсь - и это тоже эмпирия. Нет загадки и нет боли, которые есть между мною и другом. Она-то одна и образует метафизическую связь.
Если она умрет - моя душа умрет. Все будет только волочиться. Пожалуй, писать буду (для денег, "ежедневное содержание"), но это все равно: меня не будет.
"Букет" исчезнет из вина и останется одна вода. Вот "моя Варя".
* * *
Мамочка никогда не умела отличить клубов пара от дыма и, войдя в горячее отделение бани, где я поддал себе на полок, вскрикивала со страхом: "Какой угар!.." Также она не умела отпереть никакого замка, если отпирание не заключалось в простом поворачивании ключа вправо. Когда я ей объяснил, что нужно же писать "мнЬ(ер)" и вообще в дательном падеже - Ь(ер), то она, не пытаясь вникнуть и разобраться, вообще везде предпочла писать "Ь(ер). Когда я ей объяснил, что лучше везде писать е, то она уже не стала переучиваться и удержала старую привычку (т. е: везде -Ь).
Вообще она не могла вникнуть ни в какие хитрости иные какие глупости (мелочи): слушая их ухом, она не прилежала к ним умом.
Но она высмотрела детям все лучшие школы в Петербурге. Пошла к Штембергу (для Васи). Директор ей понравился. Но, выйдя на двор, во время роспуска учеников, она стала за ними наблюдать: и, придя, изложила мне, что "все хорошо, и Директор, и порядок", но как-то "вульгарен будет состав товарищей". Пошла в школу Тенишевой, - и сказала твердое - "туда". Девочкам выбрала гимназию Стоюниной, а нервной, падающей на бок Тане, как и неукротимой Варваре, выбрала школу Левицкой. И действительно, для оттенков детей подошли именно эти оттенки школ; она их не угадала, а твердо выверила.
Вообще твердость суждения и поступка - в ней постоянны. Никакой каши и мямленья, нерешительности и колебания. И никогда "сразу", "с азарту", "вдруг". Самое колебание всегда продолжалось 2-3 дня, и она ужасно в них работала Умом и всей натурой.
А замка не умела отпереть: ибо это и действительно ведь глупость. Ибо замки ведь вообще должны запирать, и - только, т. е. все "направо"; а что сверх сего - "от лукавого". И она "от лукавого" не понимала.
Однажды мне кой-что грозило, и я между речей сказал ей, что куплю револьвер. Вдруг к вечеру с пылающим лицом она входит в мою квартиру, в доме Рогачевой. И, едва поцеловав, заговорила:
- Я сказала Тихону (брат, юрист)... Он сказал, что это Си-бирем пахнет.
- Сибирью...
- Сибирем, - она поправила, - равнодушная к форме и выговаривая, как восприняло ухо. Она была занята мыслью о ссылке, а не грамматикой.
Крепко схватив, я ее осыпал поцелуями. И до сих пор эта тревога за любимого человека у меня неразъединима с "Сибирем пахнет".
Она вся пылала, торопилась и запрещала (т. е. покупать револьвер). Да я и стрелять не умел.
Она вышла из 3-го класса гимназии. Именно, - она все пачкала (замуслякивала) чернилами парту, заметим, что Иван Павлович (Леонов), говоря ученицам объяснения, опирается пальцами на стол (он был огромного роста и толстый). Тот все пачкался. Пожаловался. И поставили в поведении "4". Мамаша (Ал. Адр. Руднева), вообразив, что "4 в поведении девушке" марает ее и намекает на "VII заповедь"*, оскорбилась и сказала:
"- Не ходи больше. Я возьму тебя из гимназии. Они не смеют порочить девушку".
* * *
Хорошее - и у чужого хорошо. Худое - и у своего ребенка худо. Встала в 11-м часу. Отдых, 3 раза будили.
(начало вакации у учащихся детей) (сержусь).
* * *
У Кости Кудрявцева директор (Садоков) спросил на переэкзаменовке:
- Скажите, что вы знаете о кум?
Костя был толстомордый (особая лепка лица), волосы ежом, взгляд дерзкий и наглый.
А душа нежная.
Улыбнулся и отвечает:
- Ничего не знаю.
- Садитесь. Довольно.
И поставил ему единицу.
Костя мне с отчаянием говорил (я ждал у дверей):
- Подлец он этакий: скажи он мне квум - и я бы ответил. О квум три страницы у Кремера (грамматика). Он, черт этакий, выговорил - кум! (есть право и так выговаривать, но им не пользуются). Я подумал: "кум! - предлог с"; что же об нем отвечать, кроме того, что - "с творительным"? ...но это до того "само собой разумеется", что я счел позорным отвечать для пятого класса.
И исключили. В тот час у него умер и отец. Он поступил на службу (чтобы поддержать мать с детьми), - сперва в полицейское управление, - и писал мне отчаянные письма ("Вася, думали ли мы, что придется служить в проклятой полиции"), потом - на почту, и "теперь работаю в сортировочной" (сортировка писем по городам).
В то же время где-нибудь аккуратный и хорошенький мальчик "Сережа Муромцев" учился отлично, директор его гладил по голове, кончил с медалью, в университете - тоже с медалью, наконец - профессор "с небольшой оппозицией"... И, оправдывая некрасовское
...До хорошего местечка Доползешь ужом*,
вышел в председатели 1-й Госуд. Думы. И произнес знаменитое mot1: "Государственная дума не может ошибаться". Неужели мой Костя мог бы так провалиться на государственном экзамене??!!
Да, он кум не знал: но он был ловок, силен, умен, тактичен "во всяких делах мира". А как греб на лодке! а как - потихоньку - пил пиво и играл на биллиарде! И читал запоем.
Где этот милый товарищ?!
Я сохранил его письма; вот они:
I.
Скука, братец, без тебя в классе ужасная (по крайней мере, для меня!)! Неужели ты пролежишь еще неделю? Впрочем, это лучше - отдохнешь, а то тебя совсем замучили классические репетиции.