— Ты погоди! — спокойно сказал Михаил Павлович. — Нет, киселя не надо… — отмахнулся он от тарелки. — Миша, — принеси папиросы.
Он сел боком, закурил толстую папиросу и начал:
— Мои идеи — святые идеи. Надо, чтобы народы, составляющие одну семью, и жили одною семьею, человечеством, признавая над собою один общий авторитет.
— Кто же этот авторитет? — холодно сказала Липочка.
— Лучшие люди всего мира собираются где-то и создают какое-то верховное судилище, которому обязываются повиноваться все нации.
— Где-то, какое-то… Кто же эти таинственные кто-то? — раздраженно сказала Липочка.
— Люди, подобные Льву Толстому, Карлу Марксу, Кропоткину, из умерших — Вольтеру, Руссо, Сократу, Христу… — нудно говорил Михаил Павлович.
— Михаил Павлович, — умоляющим голосом сказала Варвара Сергеевна.
— Э, матушка! Попов здесь нет, а дети побольше нас с тобой понимают.
— Кто же станет их слушаться? — спросила Липочка.
— Кто? А пусть никто. Плевать!.. Плевать, что никто… Но надо, понимаешь, чистые идеи бросать в мир… и они сами… сами… Сократ не был воителем. Его осудили несправедливо. Он принял смерть, чтобы показать пример, и мы его чтим… Христос пошел на муки. Как Бог он мог сойти со креста и чудом поразить народ. И пали бы ниц все члены синедриона, судьи, архиепископы и цари и Христос был бы во всей славе своей… И вот — принял страшные муки во имя идеи… Так и эти люди — эта надстройка над нациями будет давать идеи и в конце концов овладеет умами народов и подчинит их себе.
— Ты веришь в это, папа? — насмешливо спросил Ипполит.
— Верю? Гм… Надо верить!
— Но прошли тысячелетия и умирали Сократ, Христос и Будда, а народы гибнут все так же в братоубийственных войнах и ничто их не остановит.
— Да, пока есть… Феди…
— Оставим Федю в покое, — примирительно сказал Ипполит. — Не он создавал этот проклятый порядок и не он, так кто-нибудь другой все равно пошел бы поддерживать и отстаивать его. Это, папа, утопия!
— Молод ты отца учить, — недовольно сказал Михаил Павлович и замолчал, попыхивая папиросой.
— Ну, если так рассуждать, то лучше и не поднимать разговора.
— Тьфу!.. Ты не понимаешь… Думаешь, мне легко его видеть… Мой ведь сын!
Михаил Павлович поднялся из-за стола и вышел. Федя молчал.
IV
После всенощной Федя прошел к Ипполиту. Ипполит, одетый в новый сюртук с блестящими пуговицами, собирал на столе какие-то записки. Он вздрогнул от стука двери и быстро обернулся.
— А, это ты, — сказал он. — Что тебе? В механике что ли помочь?
— Нет, Ипполит… я так… только поговорить хотел.
— Ну что? Замучили себя ученьями? Ишь худой какой, и даже зимою загорел.
В отношениях между братьями была прикрытая наружною грубостью нежность. Федя не понимал Ипполита. Он чувствовал, что они по-разному смотрят на свой долг, но авторитет Ипполита всегда стоял у него так высоко, что осудить его он не мог.
"Быть может, — думал он, — мы стремимся к одной цели, но только идем разными путями. Не может Ипполит не любить Россию, не может жидов предпочитать русским".
— Ипполит, — сказал Федя, — отец меня очень презирает? Он не любит меня?
— Он никого, Федя, не любит. Отец несчастный, замученный интеллигент. Были и у него порывы, но порывы шестидесятых годов. Крепко сидит в нем маниловщина всеобщего братства, которое как-то само сделается путем сеяния либеральных идей. А сам… со своими страстишками справиться не может. С клубом, с картами. Отец замучился и нас замучил. На что стала похожа Липочка? Миша в шестнадцать лет издерганный неврастеник. Лизу выжил в деревню, и все это искренно желая всем нам добра.
— Но меня он ненавидит за то, что я пошел на военную службу.
— Ненавидит?.. Нет… это сильно сказано. Он не понимает тебя. Суди сам: быть антимилитаристом и иметь сына юнкера, да еще и портупей-юнкера — плохая вывеска.
— Ипполит!.. А ты… Ты тоже осуждаешь меня?
— Нет… мне тебя жаль, Федя.
— Жаль?
— Да. Ведь, поди, тяжело все это? Казарменная жизнь? Грубая пища, окрики начальства, отдание чести?..
— Тяжело?.. Нет, Ипполит. Это не то. У нас все это как-то скрашено… Я не сумею объяснить как… Не знаю, поймешь ли?
— Попробую понять.
— У нас все это скрашено любовью… Понимаешь, в Евангелии сказано: "Научитесь от Меня… Ибо Мое благо и бремя легко есть".
Ипполит поморщился.
— Опять евангелие, — брезгливо сказал он, — нельзя ли без него? Ведь не монахи же вы?