И Andre ушел от нее.
При жизни она видела его мельком… Некогда было поговорить с ним. Он приходил в девятом часу утра в столовую, сердито швырял на диван под картой Европы ранец с книгами и садился пить чай. Ругал гимназию.
— Хоть бы гимназия сгорела… провалилась в тартарары… Хоть бы мороз дошел до двадцати градусов, и в гимназию не надо ходить.
Выпивал наспех свой стакан и уходил, не попрощавшись, не попросив перекрестить.
— Глупости все это, не поможет!..
Возвращался в три, в четвертом, бледный, хмурый, сердитый, и запирался в своей комнате. За обедом молчал, а после обеда сидел опять, согнувшись над книгами, читал и писал в синих тетрадках с белыми ярлыками. Что писал — не говорил. Что читал — не рассказывал, не советовался.
Потом начались спиритические сеансы. Варвару Сергеевну не пускали на них. Она парализовала медиума. При ней ничего не выходило.
И — пришла любовь!
"Andre, неужели ты полюбил?.."
Фалицкий много и дрянно рассказывал о девицах легкого поведения, о «горизонталках», о роли гувернанток и горничных в подрастающей семье, но ей казалось, что это не коснется ее детей… Ее уши были завешены сережками.
"Andre, Andre! Прости, прости меня!"
И сейчас же думала: "Что же могла я сделать?" Дети ушли, и они знали ее не больше, чем молодая годовалая собака знает свою мать.
Страшно… Боже, как страшно!.. Томил холодный ужас, и точно ледяные струи пробегали в груди и захватывали сердце.
Подле металась в горе и молила о прощении другая женщина, а под ними, в трех аршинах, был гроб, и в нем — великая тайна смерти.
И кто виноват?..
Никто… Не могла она судить эту несчастную плачущую девушку, вымазавшуюся в песке и глине, страшную пустыми, выплаканными глазами.
И помочь может только Бог!
— Ради бога, Варвара Сергеевна! Au nom de Dieu! — стонала mademoiselle Suzanne.
— Бог простит, — вставая сказала Варвара Сергеевна, — Встаньте-ка. Давайте я вас почищу. Глина и песок пристали к вам…
— И я вас… И вы… И вы… О, Варвара Сергеевна. В горе мы двое… Простите… Простите меня.
— Бог простит… — сурово, не поднимая от земли глаз, повторила Варвара Сергеевна. — Где же вы живете?
— Нигде, — тихо ответила Suzanne.
— Как нигде?
— Поступила было к Бродович, да не могу работать. Мучила совесть.
— Ну что было, того не воротишь. Видно, так Богу угодно. На все его святая воля… Где же вы живете?
— Была в меблированных комнатах на Пушкинской, но меня гонит хозяйка.
— Переезжайте завтра ко мне… Как-нибудь устроим вас…
Suzanne кинулась к Варваре Сергеевне, хотела поцеловать ей руку, но та отстранилась.
— Не надо!.. Не надо, — сказала она. — После… Дайте привыкнуть… и все понять.
По грязной дорожке к могиле приближался Федя. За ним шел старый священник в черной скуфейке и солдат в шинели внакидку с книгами и кадилом…
Кадило заливал дождь, ветер трепал и относил слова молитвы. Торопился и комкал панихиду старенький священник, скверно пел жидким тенором солдат, и ему не в тон вторил Федя, и казалось, что слушал их, понимал и вполне оценивал лишь тот, кто лежал в трех аршинах под ними, накрытый сосновыми досками, обтянутыми глазетом, и кто понял уже все значение панихиды сорокового дня.
Чудилось, что носилась в вихре дождевой капели, металась среди листьев ивы и желтой акации и задумчиво шумела в густых соснах смятенная душа Andre, торопясь в последний путь, на небо.
Спокойнее становилось на душе у Варвары Сергеевны. Казалось, что она хорошо, правильно, "как надо" поступила.
Прощаясь, она поцеловала рыдающую Suzanne и отдала ей все, что имела, оставив только на железную дорогу и на конку до Лесного.
— От Лесного пешком дойдем, Федя? — спросила она сына, стоявшего подле.