Раскрасневшийся Габриэль махал руками перед лицом караульного, словно мельница перед доблестным идальго. Тот смотрел на это стеклянным взглядом видавшего виды служивого. Дождавшись, когда порыв гнева иссякнет, Маттео Фарина повернулся ко второму караульному:
— Джованни, метнись до ангара, позови капитана, а то этот pilota abbattuto ничего не понимает. Только пулей.
— Что ты сказал, сержант?! Да, я сбитый летчик! — казалось, уставший Габриэль затараторил с новой силой, как пулемет, в котором поменяли ленту — Хамло! Как ты разговариваешь с офицером! Ты, крыса сухопутная! Кто ты против меня? Солдафон! Мокрица вислоухая!
Габриэль всё орал и орал на караульного, который всем своим видом показывал, что ему наплевать. За время своей службы он и не такое слышал. Так что ничего нового отставной лейтенант не сказал. Правда, сержант сначала недоумевал, с чего это он вдруг «крыса сухопутная». Но потом вспомнил, что 262 эскадрилья относилась к военно-морским силам, и к выпендрежу авиаторов добавлялась еще спесь моряков. Да уж, не было печали.
Вояка с радостью пустил бы на аэродром Габриэля, как делал это не раз. Но новый командир, накануне прибывший из Аркадии, устроил разнос всем. А вчерашний караул, пропустивший гражданского к ангарам, посадил на гауптвахту. Как там не оказался сам Габриэль, одному Богу известно — они разминулись с капитаном буквально на минуту. Ну да ладно, пару недель поорут и успокоятся. И будет снова ходить Габриэль на лётное поле и проситься наблюдателем в полёт, и как обычно, кто-нибудь да согласится. Хотя, может, и не пару недель: новый командир дюже крут. А вот и он, scoglionato, легок на помине.
— Сержант, что происходит? — спросил подошедший офицер, мельком взглянув на Габриэля.
— Выполняю Ваш приказ, сеньор, — отрапортовал сержант. — Не пропускаю неустановленное гражданское лицо на территорию военного аэродрома.
— O, Porco Dio! Это я-то неустановленное лицо! Ты! Stronzo! Да я Габриэль Сантини! Лётчик-ас!
— Неподтвержденный, — ровным тоном произнес офицер. — Я примо-капитан Марио Стопани, и это мой приказ выполняет сержант. А если вы не успокоитесь, сеньор Сантини, то проведете праздничные день, вечер и ночь в одной очень удобной камере. И, вообще, забудьте дорогу сюда, как страшный сон, как ночной кошмар! Иначе… — в голосе примо-капитана зазвенел металл, — я стану для вас самым настоящим кошмаром. Вы будете ссаться по углам от одного моего имени! Да просто от имени Марио! Вы будете бледнеть и падать в обморок, словно благородная сеньорита, увидевшая мышь! Если в дырявой калоше, которую вы по недомыслию называете головой, осталась хоть капелька, хоть самая маленькая капелюшечка разума, на что я уповаю, как на Господа Нашего, то вы забудете про авиацию. Потому что вам не светит вернуться в армию. Идите учитесь: станьте врачом, инженером, козопасом. Но забудьте про полеты. Всё, баста! Finita! Вы свое отлетали! Всё! Вы всего лишь опавший лист! Оторванный, сброшенный и никчемный! И не смотрите на меня так. Я читал ваше досье, я знаю, что Вы из себя представляете. Так что не стойте бараном, идите отсюда, пока я не велел гнать вас в ваше гражданское стойло.
Габриэль вжал голову в плечи. Каждое слово примо-капитана было гвоздем в гроб его мечты вернуться в строй. Он начинал войну наблюдателем-корректировщиком, затем прошел школу летнабов, а затем уже сам сел за штурвал самолета. Он участвовал в воздушных боях, пусть комиссия так и не подтвердила, но у него на счету было семь сбитых самолетов австрияков. А вот с немцем он не совладал, и его «Макки М.5» приземлился с перебитым крылом. А должен был приводниться. Первые две недели в госпитале он ходил только под себя, а затем у него стали шевелиться пальцы ног. И вот он стоит перед этим хлыщом и еле сдерживается.
— Хорошего дня, примо-капитан! — проскрежетал Габриэль, козырнул, развернулся и направился в сторону Римини.
— Эх-х, — шумно выдохнул сержант, глядя в сгорбившуюся спину Габриэля.
— Молчите, сержант! — рявкнул офицер. — Юнца давно нужно было поставить на место, а вы с ним нянчитесь, как с неразумным младенцем, а он боевой офицер.
— Да, я что. Я молчу.