— Вот и помалкивайте!
— Так точно, сеньор примо-капитан!
***
Габриэль порывом ветра ворвался в дом своей тётушки Кьяры: хлопнул входной дверью, опрокинул жардиньерку с петуниями, разметал письма и газеты со столика в прихожей, взлетел по лестнице и грохнул дверью в свою комнату, с потолка посылалась штукатурка. На некоторое время воцарилась тишина, а потом разразилась буря. Грохот падающей мебели, звон бьющегося стекла и отборная брань раздавались из комнаты лейтенанта Сантини целых десять минут.
Тётушка Кьяра бочком вышла из кухни, увидела разбитый горшок и вернулась за веником и совком. Вздыхая и шепотом причитая о том, что расстроенные дети опасней австрийской бомбежки, тётушка прибирала наведенный племянником беспорядок. Заметя землю, загубленный цветок и глиняные черепки, она собрала корреспонденцию и вернула на место жардиньерку.
Наверху стихло. Затем по дому раскатился истошный вой, который напомнил тётушке воздушную тревогу, но спустя несколько мгновений он стал похож на тоскливую волчью песнь. Затем и он смолк. Через некоторое время, буквально через пару тревожных, неровных ударов сердца, из комнаты Габриэля стали раздаваться всхлипывания вперемешку с причитаниями и усталой руганью, они становились всё тише и тише.
Из кухни вышел муж тётушки Кьяры Уго. Посмотрел на застывшую жену и сказал:
— Иди, поговори с ним. Ты всегда умела находить нужные слова.
— Конечно, carrisimo mio, чуть что: Кьяра сходи поговори, Кьяра подай, Кьяра принеси! А ты зачем здесь, Уго?! — вспыхнула тётушка.
Она стояла посреди прихожей уперев руки в свои округлые бока. Когда-то черные, как смоль, волосы, нынче густо смешанные с сединой, выбивались из-под цветного платка. В её каре-зелёных, почти болотного цвета глазах плясали искры, и вся Кьяра выглядела наэлектризованной, словно разразившаяся на втором этаже буря жахнула по ней молнией. Тётушка шагнула к Уго, встала на цыпочки и прошипела рассерженной кошкой:
— Ну же, tesoro, что застыл, как соляной столб?!
— Cara mia, ну что ты от меня хочешь? — удивился Уго.
— Ну точно не твоей любимой фразы «Я же говорил». Поговори с ним как мужчина. Мальчику сейчас тяжело. Он пришел с войны, а дом разбомблен, из родни — только старая тётка да её лентяй-муженек. Давай, иди живо наверх, пока он не наделал глупостей.
— Да, иду-иду, mia Vecchia.
- Я тебе дам «старушка»! Я сейчас тебе такую «старушку» устрою!
- Всё-всё, cara mia, погорячился, с кем не бывает.
Уго привычным вальсирующим движением владельца остерии обогнул ворчащую супругу и легко поднялся на второй этаж. Перед комнатой Габриэля он замер, собрался с мыслями, посмотрел на Кьяру, но она всё ещё была то ли фурией, то ли мегерой. Уго вздохнул, постучал в дверь, слегка приоткрыл её и проскользнул ужом в комнату племянника.
Габриэль сидел на полу комнаты посреди обломков кровати, осколков зеркала, сломанных часов и разбросанной одежды. Его соломенная федора была скомкана и валялась в углу. В руках молодой человек держал офицерский револьвер «Глизенти» с откинутым барабаном и дрожащими руками заряжал его.
— Надо было сначала его почистить, Passeroto, — скрывая дрожь в голосе, сказал Уго.
— Я уже не воробышек, zio Hugo, — пробурчал Габриэль. — Это тётушка тебя прислала? Сам бы ты не пришел.
— Ты прав, племяш, сам бы я не пришел. Ты уже достаточно взрослый, чтобы я или тётушка подтирали тебе сопли и гоняли соседских мальчишек. А ты всё так же бушуешь из-за каждой мелочи, словно море в феврале.
— Из-за мелочи?! — закричал Габриэль.
Он отбросил оружие и патроны и попытался вскочить, но запутался в собственных ногах, и стал падать. Дядюшка Уго успел подхватить племянника и медвежьей хваткой сдержал его в объятьях. Габриэль разрыдался, уткнувшись в плечо старика.
— Zio, мне страшно. На войне всё было понятно. Там тебе говорили: куда лететь, в кого стрелять. Ты знал, что рядом есть друзья, которые прикроют. Каждый день был как целая жизнь! А сейчас что? Одни сплошные намеки и полутона.
Речь Габриэля прерывалась всхлипываниями. Как весенний ручей она то ускорялась, то замедлялась. Уго не отпускал парня, изредка похлопывая его по плечу, то ли успокаивая, то ли подбадривая.
— Zio, я ведь военный летчик! Я участвовал в воздушных поединках! Я помогал «Неистовому Гвидо»! А теперь эти штафирки создали комиссию и говорят: «не подтверждено». Эти штафирки! Эти topi d'ufficio! Эти topi di biblioteca утверждают, что я sognatore! Что я всё выдумал! И что сбил только четверых, а не семь как указано в рапортах! А еще этот caprоne Марио Стопани назвал меня опавшим листом, жухлым и ненужным.