— Ну а ты решил сделать всё, чтобы доказать, что этот козёл прав! Я правильно понимаю? — cпросил племянника Уго, отстранившись и вглядываясь в его заплаканные глаза. — Посмотри, что ты учудил! Это достойно героя войны? Или это выходка малыша, у которого отобрали любимую погремушку? Ты военный летчик или bambino caccato? Кто ты: Габриэль Сантини или Габриэль Stronzo?
Габриэль опешил. Он смотрел на своего дядюшку Уго и не узнавал его. Добрейший и обычно молчаливый старикан, рычал, как цепной пес на прохожих. Война изменила всех. И тех, кто был на фронте, и тех, кто ждал их в тылу. Вихри войны забрали с собой не только родителей Габриэля, но и его кузенов — сыновей Уго и Кьяры — вечно угрюмого Джордано, улыбчивого Киро, спокойного Ринальдо.
Габриэль посмотрел в лицо Уго и увидел в нем такую же тоску, как недавно видел в своем отражении. Он обнял старика, уткнулся в плечо и зашептал:
— Прости меня, Zio.
— Я-то прощу. И тётушка простит. Главное, чтобы ты сам себя простил, — сказал Уго. — А сейчас пойдем вниз, выпьем санджовезе, пока тётушка приберет этот хлам. Но спать тебе придется на полу, у меня нет запасной кровати. А ещё лучше, если ты сегодня на празднике познакомишься с какой-нибудь молодкой и переночуешь у неё.
— Дядя! — возмутился Габриэль.
— Я уже двадцать пять лет дядя. Пора уже начать слушать мои советы! Ну всё, пошли. Тебе еще перед праздником форму привести в порядок надо бы. А время-то не ждёт.
***
Дневной зной постепенно сменялся вечерней прохладой. Солнце стояло еще высоко, но нежное дуновение морского бриза спасало гуляющих от жары. Впрочем, Габриэлю было всё равно: печёт ли солнце, дует ли солоноватый ветер с Адриатики, или несет тиной с Мареккьи. В его желудке плескалась «кровь Юпитера»: она грела душу, добавляла глазам блеск и растягивала губы в загадочной улыбке. Старый пройдоха Уго с помощью вина и парочки похабных анекдотов поднял настроение Габриэля до высоты бреющего полета и отпустил его в город.
Неспешной походкой, в свежевычищенном парадном мундире —тётушка Кьяра постаралось, пока они с дядюшкой Уго распивали бутылочку санджовезе — Габриэль вышел на проспект Августа и замер.
Буквально на мгновение.
Серые мундиры военных, песочного цвета костюмы и соломенные шляпы обывателей, белые платья их спутниц придавали людскому потоку, плывущему по проспекту, сходство с полноводной рекой. Степенной и разморенной. Габриэль испугался, что его затянет в этот поток и он утонет в омуте весеннего праздника с головой.
Праздничное шествие уже закончилось, и горожане парами, тройками, а некоторые целыми компаниями бродили по главной улице Римини. Они сближались, замирали, объединялись в островки минутного спокойствия. Шляпы и кепи поднимались в приветствиях, зонтики качались, веселый смех разносился над головами. Кого-то несло к площади Кавур и дальше к «Чертову мосту», который на картах города и в устах приезжих иначе, как мостом Тиберия, не обозначался. Другие же брели к Арке Августа, оседая в тратториях на площади Трех Мучеников.
Габриэль всё никак не мог решится, в какую сторону ему плыть и где бросить якорь: на площади Кавур в траттории Пьетро Кавалери или на площади Трех Мучеников в ristorante сеньора Галони. Но потом вспомнил наставление дядюшки и направился в сторону «Чертова моста»: с какой-нибудь красоткой можно познакомиться на площади Кавур, прогуляться с ней по набережной Мареккьи, а может, даже проехаться на авто до берега моря, а там… Впрочем, время покажет…
***
— Габи! Габи!
Смутно знакомый зычный голос ножом разрезал веселый гул над мостом Тиберия. Габриэль сбился с шага и налетел на пару симпатичных девиц. Их спутники уже открыли были рты для отповеди неуклюжему и наверняка пьяному прохожему, но, увидев медали и кресты на груди военного, быстро ретировались, прихватив подруг.
— Габи! Габриэль! Tenente Сантини! — голос звучал всё ближе и ближе.