Почему я вам всё это рассказываю? Потому что такова истина. Мир стареет. Мне с моей техникой повезло больше других.
Дважды, когда я высказывался об Альцгеймере и эвтаназии, услужливые христиане предлагали мне рассматривать эту болезнь как дар свыше. Лично я бы предпочел коробку конфет. Возможно, в этом есть какая-то поразительно извращенная правда, потому что болезнь заставила меня взглянуть на мир по-новому, как на трусы. Если верить Честертону, в этом и есть задача фэнтези. Теперь я живу в своеобразном фэнтези. Во мне растет какой-то стержень, о котором я раньше не подозревал. Взгляд на мир, который делает из Боба Дилана человека, слегка недовольного правительством. Раньше я просто дрейфовал по миру, иногда немного отталкиваясь от берегов. Я начал открывать глаза и задавать власти ужасные вопросы, потому что власть, которой нельзя задать вопрос, – это тирания, а я не принимаю тиранию, даже райскую.
Задавать власти вопросы – это не то же самое, что нападать на нее, хотя власть всегда считает именно так. Это потому, что власть должна постоянно подтверждать свое право, а если это делается силой, значит, мы имеем дело с тиранией. Господи, поверить не могу, что рассказываю это ирландцам! Просто подумайте: четверть часа рационального мышления, и англичанин становится ирландцем.
Недавно одна организация, расположенная недалеко от моего дома, была вынуждена сократить штат. Людей вызывали в кабинет какого-то начальника, который заявлял им, что они, цитирую, «были вычеркнуты». Это попало в местные новости. Удивительнее всего то, что никто после столкновения с этим да́леком не дал этому ублюдку в глаз и не поджег его стол. Я бы внес за них залог.
Мы живем в корыстном мире. Им управляют люди, имеющие дело с цифрами. Поскольку людей тоже можно пересчитать, они полагают, что люди – это цифры. Мы смиряемся с полуправдой, мы научились думать, что должны слушаться правительства, хотя на самом деле это правительство должно слушаться нас. Правительства напуганы. В Англии, в отличие от Ирландии, где, как я понимаю, вы можете лупить друг друга просто для удовольствия на похоронах и на свадьбах, правительство не любит проводить референдумы. Это значило бы, что глупые люди – то есть не политики – приняли бы решения, которые лучше оставить глупым и, как мы всё сильнее убеждаемся, нечестным политикам. Они презирают нас, пока не начинаются выборы. Тогда они притворяются, что это не так.
Тем временем на Ближнем Востоке три человека, которые верят в одного и того же бога, вцепились друг другу в горло. Насколько глуп может быть наш вид? И мы будем глупо себя вести, пока не осознаем, что железный век окончен. Я пишу фэнтези, но не смог бы придумать ничего подобного.
Наверное, я не удивлю вас, сказав, что среди моих предков были ирландцы. Подозреваю, они у всех были, точно так же, как мы все состоим в некотором родстве с Карлом Великим.
У моей мамы, которая, к сожалению, больше не с нами, был дедушка-ирландец. В детстве он рассказывал ей сказки, а потом радовался, когда она пересказывала их совсем маленькому мне. Я был слишком мал, чтобы их запомнить, но иногда подозреваю, что многие из них притаились в глубинах моего подсознания, ожидая возможности вырваться в то мгновение, когда мне в руки, к ужасу всех литературных богов, попался первый текстовый редактор. Я почти уверен, что одна из этих сказок всплыла в «Дамах и господах», потому что в этой книге есть что-то неуловимо ирландское.
Я многим обязан родителям. Моя мама видела, как меня произвели в рыцари, но она бы больше гордилась, если бы могла рассказывать о своем сыне-профессоре. Меня растили в любви, при необходимости в строгости (это были короткие и эффективные периоды) и – да будут они благословлены за это решение – без религиозных убеждений. Насколько мне известно, никто из моих родителей во взрослом возрасте не заходил в церковь с религиозным умыслом. Я знаю, что кто-то из маминых родственников был католиком, но только потому, что как-то, лет в шесть, нашел распятие и очень развеселил маму, сообщив, что нашел «палку с акробатом». Я никогда не видел, чтобы она молилась, но акробат следовал за ней при всех переездах, а после ее смерти я перерыл все ее вещи, чтобы его найти. Он лежал передо мной, пока я писал эту лекцию. Я всегда считал его примером для подражания, но – возможно, к сожалению – «Происхождение видов» впечатлило меня раньше Библии.